– Это прекрасно. Я только не пойму, как родители тебя отпустили в четырнадцать лет, да еще в такое далекое путешествие.
– Я, кстати, сама этого не понимаю до сих пор. Потому что когда мы с подругой (ей было шестнадцать) вышли на вокзале в городе Ярославле в два часа ночи, мы поняли, что сделали что-то не то. Вокруг были какие-то страшные люди, они очень выразительно на нас смотрели. Мы абсолютно не знали, куда идти, досидели до шести утра на автобусной остановке и потом уже двинулись дальше. Я до сих пор помню, как вышла на перрон и подумала: как меня родители-то отпустили?
– В монастыре ты обрела то, что хотела?
– По-разному было. Мы жили в общей женской келье. Часто туда приезжают женщины, не нашедшие в жизни какого-то покоя и счастья, поэтому там не всегда благостная атмосфера. Так что разные были впечатления и ощущения.
– Все-таки что дал тебе этот опыт?
– Тогда шел процесс возвращения церкви храмов, в которых при советской власти были то клубы, то бассейны. Вот стоял утром храм, совершенно пустой, небеленый, ничего внутри нет. И в течение дня, на твоих глазах, красят стены, вносят иконы, поднимают наверх колокол, а вечером уже звонят в него и идет служба! И ты понимаешь, что и ты в этом участвовала.
– В твоей жизни были храмы, купола и… питерские крыши, которые, я знаю, ты обожала. Прогулки по крышам – в этом есть что-то театральное.
– Ну, наверное, что-то театральное в этом есть. На самом деле тебя никто не видит, а ты видишь всех, – это совершенная романтика. Люди ходят внизу и не знают, как здесь прекрасно. Тогда же еще все чердаки были доступны. Мы коллекционировали крыши, друг другу показывали, кто какую крышу нашел. У нас была такая мальчиковая компания.
– А как мальчишки тебя воспринимали?
– Как кореша могильного. (Улыбается.)
– Почему могильного?
– Ну, так. Выражение такое…
– Ты в детстве занималась художественной гимнастикой, даже кандидатом в мастера спорта стала. А почему до мастера не доросла?
– Попала в больницу больше чем на месяц, а режим тренировок был очень жесткий, и уже было не вскочить в этот поезд.
– А у тебя изначально был спортивный азарт? Я все-таки больше представляю Ксению Раппопорт с книгой, за роялем.
– За роялем у меня как раз сидеть не получилось… Я не помню, чтобы мне было тяжело на тренировках. Мне нравилось. Ты что-то начинаешь делать, у тебя не получается, тебе кажется, что ты никогда не сможешь это выполнить, – но месяц тренировок, и ты видишь, что всё начинает получаться. И потом, это красивый вид спорта, он у нас, в Советском Союзе, всегда был на высоте. До сих пор Россия в художественной гимнастике «впереди планеты всей».
– Ты переживала, что на гимнастике поставлен крест?
– Я была тогда в четвертом классе или в третьем, я без грусти к этому отнеслась. У меня появилось много свободного времени.
– Чем его заполняла?
– Ой, чем только я не пыталась его заполнить! Ходила во всякие кружки, как все дети, по рисованию, музыке. Даже легкой атлетикой занималась, правда, недолго совсем.
– Мы с тобой снимали передачу, и ты вспоминала, что, ездила в летний лагерь, но с тобой «нормальные ребята» там не общались.
– Нормальные в смысле крутые. Всегда же в пионерском лагере есть крутые ребята, а есть так себе. Крутые – нет, не общались.
– Почему?
– Не знаю… У меня не было модных вещей. Я ходила в кружок выжигания, не курила, не пила.
– И это считалось недостатком.
– Ну, в каком-то возрасте, когда другие уже все пробуют…
– В школе тоже отдельно существовала?
– В школе у меня была подруга, с которой мы существовали вместе, но отдельно от других. Нам настолько было комфортно друг с другом, что остальные в общем-то нас не очень интересовали.
– Скажи, ты больше мамина дочка или папина?
– Про меня всегда говорили «папина дочка». Я как-то больше с папой была, в байдарочные походы с ним ходила, пацанистая была. Но с возрастом, конечно, и мамины черты узнаешь неминуемо. Особенно в общении с собственными детьми.
– Походы, костры, палатки… Тебе это нравилось или это было испытанием?
