– Никогда не смотрели и сейчас не смотрят. Меня попробовали Валерий Фокин и Константин Райкин, потом показали Олегу Табакову, который был тогда директором театра. Потом Галина Волчек посмотрела, потом весь худсовет, и мне разрешили играть. Я одновременно играла Валентину в «Современнике» и работала в театре Моссовета. И еще снималась в Ленинграде. Это было прекрасное время каждосекундной работы. Думаю, что, может, это было самое счастливое время в моей жизни. А потом мне предложили еще одну роль в «Современнике», потом еще и еще. И однажды на репетиции «Из записок Лопатина», в мизансцене, где я лежу на раскладушке, я заснула. Заснула от усталости. И проснулась оттого, что Волчек меня разбудила. Она сказала, что я уж совсем обнаглела – заснуть на репетиции… в конце концов, надо выбирать, в каком театре работать. Естественно, я выбрала «Современник», хотя мне было неловко, что я так мало проработала в театре Моссовета. Там так хорошо ко мне отнеслись. И Юрий Александрович Завадский, и Вера Петровна Марецкая были так нежны и внимательны ко мне. Но к тому времени «Турбазу» закрыли и Эфроса там уже не было… В общем, мечта моя сбылась.
– Я хорошо помню все ваши роли в «Современнике» – вы были долгое время в театре на особом положении. Репертуар во многом был ориентирован на Неёлову. Интересно, вы чувствовали зависть других актрис?
– Все время говорили, что я либо племянница Волчек, либо ее сестра младшая. Но за кулисами никогда таких разговоров не было, хотя меня предупреждали, что «Современник» – театр непростой, что могут запросто съесть в первую же неделю.
– Мне кажется, вы не из тех, кого можно съесть.
– Знаете, Вадим, я никогда в жизни с этим не сталкивалась. Я не знаю, почему меня это миновало. Я думаю, что профессиональные люди, когда видят, что ты полностью отдаешься театру и делаешь это неплохо, тебя принимают.
– Скажите, а у вас самой было ощущение эйфории от того, что так удачно складывалась судьба? Или уже все воспринималось как должное? К хорошему ведь быстро привыкаешь.
– Я была просто счастлива, и все. Я действительно много играла: у меня в сезоне было по четыре премьеры. И я никогда не уставала от этого. Наверное, когда ты получаешь такое удовольствие, ты не устаешь. Ты как аккумулятор, который заряжается в пути. Вот тогда еще я была безответственна, потому что еще не стала по-настоящему актрисой. Когда тебя уже знают по фамилии, вот тогда наступает страх.
– Фамилия «Неёлова» была не просто гарантией качества – это означало высший пилотаж в профессии.
– Я тогда об этом не думала совершенно. Для меня это было естественно – так жить.
– Вы говорите, что время самое счастливое, когда была такая востребованность. Но вот что поразительно. Когда ваш муж Кирилл Геворгян, дипломат, отправился в командировку в Европу, вы уехали вместе с ним, – причем на долгий срок. Понятно, вы приезжали в Москву играть спектакли. И все-таки, насколько для вас как для актрисы и такой ненасытной творческой натуры всё это было драматично?
– Это было драматично, безусловно. Я просто понимала, что это в чем-то сродни «Осенней сонате», которую мы сейчас играем. Потому что эта профессия требует жертвоприношения, хоть это и громко очень звучит, тем не менее это так. Как только ты начинаешь ей даже немножко изменять, то у тебя случаются потери. Но несмотря на то что у меня была маленькая дочка, я не могла на пять лет бросить театр. Поэтому в Париж дочь и муж уехали без меня. И я так построила свою жизнь, что жила пунктиром по двадцать дней. За те дни, которые я была в Москве, я должна была сыграть репертуар двух месяцев – пятнадцать-двадцать спектаклей.
– А потом двадцать дней в Париже, и там тихая, созерцательная жизнь. Так?
– Я приезжала в Париж совершенно уставшая. Я там была неприменима ни как мать, ни как жена. Я просто лежала, читала, жила совершенно другой какой-то жизнью. Потом опять на двадцать дней сюда. Я играла почти каждый день и думала: боже мой, как это тяжело, это невозможно. Но когда это время закончилось, я подумала: боже мой, как скучно, что я не играю каждый день. (Улыбается.)
