– Потом вашего мужа направили послом в Нидерланды. Я помню какой-то репортаж – кажется, в программе «Время», – как вы, в статусе жены посла, устраивали прием. Такая абсолютно великосветская история. Для вас это было вынужденное занятие, или вы от этого получали удовольствие?
– Никакого удовольствия я не получала. Совершенно для меня не близкая роль, на сопротивление материала, что называется. Но я понимала, что должна это делать, потому что и так я только на двадцать дней приезжаю.
– То есть в Голландии история повторилась?
– Конечно. И в Голландии шесть лет я провела так же. Но там уже и дочка мою роль играла: присутствовала на приемах, замечала все недостатки, которые нужно исправить. Ника прекрасно знает три языка и умеет себя вести. В этом смысле я была спокойна, что она меня заменяет.
– А вам, кстати, пришлось изучать какие-то правила дипломатического этикета?
– Перед самым отъездом я ходила на такие занятия, знакомилась с этикетом. И это было очень интересно. Интересно и увлекательно.
– Матерью вы стали далеко не в юном возрасте.
– Я просто успела, что называется, в последний вагон прыгнуть. Поэтому это было такое неожиданное счастье и даже, я бы сказала, самое сильное потрясение. Я абсолютно не уставала, когда дочка была совсем маленькая, – знаете, когда женщины говорят: это так тяжело, ребенок. Мне так всё было интересно и так нравилось это всё, что я даже не понимала, как можно говорить, что я устала. Наверное, это был возраст, когда я готова была к этому.
Наверное, в молодом возрасте, совсем молодом, таких эмоций не испытываешь. Хотя, когда я читала «Осеннюю сонату» Бергмана в первый раз, нашла для себя очень много пересечений.
– Ваша героиня в спектакле «Осенняя соната» сделала выбор: она полностью подчинила себя профессии. У вас все-таки другая ситуация. «Осенняя соната» – это такой психологический поединок матери и дочери. А у вас с Никой бывают нестыковки?
– Я думаю, они есть у всех. Об этом можно судить по тому, как часто после спектакля подходят и говорят: это абсолютно моя история. Безусловно, и у нас с Никой бывали сложности. У меня самой сложились очень близкие отношения с папой, но с мамой всё складывалось не очень гладко. Она была властной женщиной, и поскольку никакого отношения не имела к моей профессии, то многого не понимала. А объяснить какие-то вещи человеку, который занимается другим делом, практически невозможно. Потом и моя Ника, уже в возрасте шестнадцати лет, сказала мне, что всё ее детство состояло из расставаний со мной. «Ты всё время уезжала, я всё время тебя теряла, – сказала она мне однажды. – Когда ты приезжала, я была так счастлива, а через несколько дней ты опять уезжала». И еще как-то она мне сказала: «Ну ты же меня не воспитывала». Правда, потом сказала, что, если бы я бросила свою профессию и занялась только ее воспитанием и «котлетами», она бы мне этого тоже никогда не простила. Поэтому я очень ей благодарна. А сейчас, когда она тоже занимается творческой профессией, она меня понимает абсолютно.
– Ника стала художником?
– Она училась в Лондоне: закончила магистратуру по скульптуре, занимается инсталляциями. И никаких не может быть разговоров про выбор между профессией и еще чем-то. Она работает вообще круглосуточно.
– Вернемся к театру. Знаю, что периодически вы отказываетесь от ролей. И Галина Волчек мне об этом с болью рассказывала.
– Я не отказываюсь, нет. Единственный раз отказалась от роли, поскольку посчитала, что я там не нужна. Просто играть, чтобы поставить галочку, что у меня еще одна премьера, – я такой задачи себе никогда не ставила. Мне не хочется опускать планку, понимаете? Когда ты уже сыграла Чехова, Шиллера, Гоголя, Олби, Шекспира, то, конечно, не хочется играть, просто чтобы что-то играть. Во-первых, наступает возраст, когда неприемлемо играть восемнадцатилетнюю или даже тридцатилетнюю женщину. Это же не опера, где ты раскинул руки и запел. Поэтому на определенный возраст уже очень мало хорошей драматургии, которая была бы тебе интересна.
