– Да-да. А еще я брал курс во французской школе: дикция, постановка голоса – там такой специфический «французский» подход. И мне как раз было очень интересно столкновение разных актерских систем. На самом деле нет какой-то одной уникальной актерской техники. Обучаясь, ты должен найти себя, самостоятельно открыть свои возможности.
– При такой широте взглядов и актерской оснащенности вам не хотелось закрепиться в Голливуде, а не строить карьеру во Франции?
– Я никогда не грезил Голливудом. Не могу сказать, что я такой уж суровый парень, хотя в профессии я, может, и бунтарь. Мне всегда казалось, что это слишком простой путь: захотел быть актером – поезжай в Голливуд. Мне хотелось жить с друзьями, со своим поколением в Париже. Мы стремились создать свою новую творческую среду, а не идти за стереотипами. Девяностые годы в этом смысле были идеальным временем: мы как будто очнулись и поняли, что рождаются новые идеи, появляется новое кино, и очень хотелось быть к этому причастным.
– А почему все-таки бунтарь Кассель оказался в Голливуде?
– Да я особо и не снимался в Голливуде, если говорить о блокбастерах и других масштабных проектах. Все-таки Даррен Аронофски и Стивен Содерберг, с которыми я работал в Америке, не типичные голливудские режиссеры, так что для меня особой разницы нет – снимаюсь я во Франции, Англии или в Америке.
– Сейчас молодые актеры всё реже просыпаются знаменитыми. Вам это удалось. Криминальная драма «Ненависть», где вы сыграли главную роль, прозвучала победоносно.
– Мне тогда было двадцать восемь лет, а сниматься я начал в двадцать один. Вообще-то, я думал, что мне понадобится гораздо больше времени, чтобы стать таким известным. Не скрою, я этого хотел и к этому стремился. В семнадцать я твердо решил стать актером. У меня была цель, я к ней шел, а поскольку я всегда очень много работал, то и денег у меня было больше, чем у моих друзей. Например, я за всех платил в ресторане, покупал себе красивые ботинки и красивую одежду. Ну а к успеху в кино я был психологически готов.
– Понятно. А это правда, что отец был против вашей актерской карьеры?
– Не то чтобы против. Просто сам, будучи актером, и довольно благополучным (он снимался даже у Бунюэля), отец не был уверен, что я смогу повторить его успех. Он говорил: «Хорошо учись, окончи школу, а там посмотрим». А потом он увидел мое первое шоу, которое я сделал после окончания циркового училища. Это было уличное представление с клоунами и акробатами. И в тот день, когда он это увидел, сразу понял, что я сделал правильный выбор.
– Это шоу вы показывали в Нью-Йорке?
– Нет, в Париже. Кстати, когда я начал жить в Нью-Йорке, то понял, что это очень «французский» город.
– Правда? Я это не почувствовал.
– Там мышление отличается от всей остальной Америки, оно больше европейское, что ли. Европа – это Старый Свет, и мы, европейцы, ощущаем груз мудрости поколений, мы несем его на своих плечах. А у американцев страна молодая, там нужно стремительнее принимать решения, то есть всё происходит гораздо быстрее. Поскольку я вырос во Франции, то всегда ощущал себя больше европейцем, что вполне естественно.
– Конечно. Вообще, вы человек рисковый.
– Не знаю… Риск – слово такое громкое. Ну, например, когда у нас начался роман с Тиной, мне все говорили: «Не делай этого, она намного тебя младше!» А я понял, что мне плевать на мнение окружающих. Люди постоянно осуждают других. Надо жить так, как ты сам чувствуешь, доверять прежде всего своим ощущениям. Не бояться быть собой – самый большой риск.
– Раз уж вы заговорили на эту тему… Вас действительно никогда не смущала разница в возрасте с Тиной? Все-таки тридцать лет.
– Я об этом просто не думаю, у меня даже нет на это времени. Кроме того, ты никогда не знаешь, насколько длинной окажется история ваших отношений.
– Хорошо, а с точки зрения менталитета, общих интересов?
