– Но все-таки, я думаю, тебе было комфортно в этом своем одиночестве: ты же писала рассказы.
– В детстве я сама себе придумывала досуг. Я так мечтала научиться играть на пианино, что сама устроилась в музыкальную школу. Потом сама пришла в общество «Спартак» и попросилась к тренеру по легкой атлетике. У меня в этих областях не было талантов, но зато и музыкалка при консерватории, и спорт научили меня терпеть, трудиться, добиваться цели и доводить дело до финальной точки.
– Рената, у тебя всё и всегда на высшем уровне: если снимаешься в кино – то у Киры Муратовой, если дебют в Художественном театре, то непременно в роли Раневской в «Вишневом саде»…
– Меня ввели в театр Табаков с Шапиро, предложив мне роль в «Вишневом саде». Это был дерзкий поступок с их стороны, и я знаю, многие роптали, но видите, Табаков способен был пойти вопреки. Это редкий дар – пойти наперекор и выиграть. А я со своей стороны хоть и «ненорма», но как я могла отказаться от Чехова, от великой роли в лучшем театре страны? Это такой опыт, учеба, тренинг. Так же и с Кирой Муратовой – я же не мыслила себя актрисой, учась на сценарном, и всегда отказывалась сниматься. Но как я могла пренебречь возможностью поработать с таким мастером? И вот я иногда подвизаюсь артисткой.
– «Подвизаюсь артисткой» – сильно сказано… Твоя мама, Алиса Михайловна, прекрасный врач. Мне интересно, как в этом мире, далеком от творчества, росла такая поэтичная натура?
– Почему ты думаешь, что врачи непоэтичные, ведь Чехов был врачом, и мама моя – одна из самых нематериальных женщин, которых я встречала. У меня, помню, был суд, а она мне рассказывает, казалось бы, вместо поддержки такую историю: «Вот был у меня больной, тоже все судился, с бумажками бегал, в коридорах совещался, совсем в палате не лежал, а на операции у нас вдруг взял и… умер. И зачем он с этими бумажками бегал…» В общем, она так меня решила взбодрить. А моя бабушка вообще сочиняла такие парадоксальные истории, что Маркесу далеко до нее.
– Мама тебя когда-нибудь критикует?
– Постоянно. После мамы мне ничего не страшно: я такую критику выслушивала! «Волосы, прибитые к черепу. А нос длинный, волнистый, как пила. Тень от него лежит на губах. Что это за оператор такой тебя снимал?» Хоть стой, хоть падай. Или: «В этом фильме, «Еще раз про любовь», видно, что Доронина работает на международных авиарейсах, что у нее есть деньги, что она посещает парикмахера. А твоя героиня – побирушка с висящей прядью поперек лба». Я говорю: мама, это же ужасно, когда такие букли, как будто бигуди только что вытащили. Но нет, мама видит, что у нее есть деньги, она ходит к парикмахеру!
– В детстве все было так же сурово?
– Меня никогда не баловали. Но я все время покушалась на мамины туфли на каблуках, а она шила мне всякие изделия. Я помню, мы с одним парнем из ВГИКа должны были снимать фильм про Геннадия Рождественского и про Альфреда Шнитке, и мы поехали к Шнитке в гости. И мама меня нарядила в шапку: я оббивала ею все ветки, сшибала ее о дверные косяки. У меня было пошитое мамой пальто с меховым воротником, ею же смоделированная меховая шапка-таблетка. Я была как трехэтажная конструкция. Оператор мой, когда увидел, сразу отпрыгнул и всю дорогу держался поодаль, будто он не со мной. Но когда мы пришли к великому композитору, то и его жена на голове имела большой бантик, так что не я одна пыталась себя украсивить. А сам Шнитке, мне кажется, был вне этих категорий, можно было прийти к нему с чем угодно на голове.
– Смешная история. Но все-таки это воспоминание ранит тебя до сих пор.
– Я это запомнила и с тех пор не носила маминых шапок.
– Ты росла без отца. Насколько остро ощущала его отсутствие?
– Я страдала. Вешала дедушкин плащ, чтобы думали, что папа живет с нами. А я видела его только несколько раз, было несколько ярких встреч, я любила его издалека. Тогда же осуждали, когда не было полной семьи. Я страдала оттого, что мама осуждаема как мать-одиночка… Где этот папа… Он умер довольно рано, в сорок лет, и я запомнила его красивым человеком с историями.
– В общем, ты была вся в комплексах, и довольно долго.
– Пускай. Я люблю свои комплексы. А у тебя была полная семья?
– Да. Кроме Игоря у меня есть еще старший брат Слава.
