— Тогда ответь еще: у тебя это было нечто вроде того самого Брода, которым ты чуть не соблазнила меня?
— Да, что-то вроде, — нехотя ответила признанная специалистка резьбы по живому, — причем довольно глупый вариант этого самого "вроде". Папаша за эти самые за выходки запретил мне пользоваться Пернатым Змеем, и теперь я вынуждена порхать своим ходом. И правильно: жить или сдохнуть, — мое дело, дело Брода, а вот скотина семейная, и брать ее без спросу, было, конечно, делом весьма неприглядным. Стервозной выходкой, причем дурного вкуса и напрочь лишенной стиля.
Он помолчал, а потом осведомился насквозь деловым тоном:
— Так ты говоришь, — заездили бы? Уверена?
— Что? А-а-а, — протянула она с явным сомнением, — да теперь уж и не знаю. С тобой, похоже, абсолютно ни в чем нельзя быть совершенно уверенным.
— А на опыте проверить, — слабо?
— О-ох, но их-то было бы много, а я-то одна! Э, ты чего это там делаешь?
— Смотрю. Ну, любуюсь просто. Никогда не подумал бы, что она так красива. Или это только у тебя? Голос натуралиста был полон самого, что ни на есть, возвышенного восхищения. Знаешь, она похожа на какую-то глубоководную раковину, когда она откроет створки. Внутри вся как из розового перламутра.
— Гос-споди!!! Голос ее был полон такой страсти, что он, вздрогнув, оторвался от исследований и замер, ожидая продолжения. Какой же ты все-таки дурак! Это что-то просто невероятное. Глянул бы ты на свою глупо-счастливую физиономию! А какой контраст по сравнению с выражением мирового отчаяния и вселенской скорби, которое ты носил еще в начале этой ночи! Все! Ни малейших следов! Нет, это подумать только, насколько мощным средством против мировой скорби, получившей к тому же глубочайшее философское обоснование, — со скрытым шипением излагала она, садясь на кровати по-турецки, — может служить даже самая маленькая доза этого, — и она непередаваемым телодвижением еще раз продемонстрировала ему давешний объект изучения, — раз, — и готово, и мы уже совсем-совсем раздумали помирать.
Слегка опомнившись после ее слов, он попытался было горько усмехнуться, но при этом с некоторым смущением заметил этом, что ему нужно вспоминать необходимое при сем напряжение мышц.
— Знаешь, — меж тем продолжала гостья с каким-то скрытым, вроде бы только в смысле содержавшимся шипением, — в этом есть своя, ни с чем не сравнимая прелесть: вот так вот подсунуть юному филозофу, мечтающему о романтическом самоубийстве на почве доморощенного манихейства, чего-нибудь вроде самой обычной женской письки, к тому же бесплатной, потому как собственная, и никто отчета не потребует, — и любоваться крушением целой философской системы. Грандиозное зрелище! Почти на уровне гибели целого Мироздания, не меньше! Я считаю, что поступила правильно, но мне почти что жаль столь трагически погибшего трагического образа.
— Ты дьявол!
— А мы, однако же, высокого о себе мнения, ежели всерьез считаем, что нужны самому Отцу Зла. Ты себя святым считаешь? Подвижником? Иисусом Христом? Но это все чушь, главное же, — теперь порыв твой самоубийственный будет, — себя-то обманывать не стоит, — не вполне э-э-э искренним. То, что называется, — на смех. Так что можешь выпустить пары и уже прекратить пыжиться.
— Не-не, — заверил он, — это я так, разминаюсь. Только ты, между прочим, — не притворялась. Орала так, что я боялся, как бы соседи не сбежались, и требовала еще.
— Ну. Тоже имеет место. Боюсь, что я теперь бы-ыстро наверстаю все, что упустила за последние два-три года. В-вот ведь дура-то упрямая!
— Нет, ты права. Раньше была хотя бы убежденность, что жить не стоит. Хоть какой-то стержень. А теперь, — да, я по-настоящему больше не верю, не могу, потому что если бывает такое наслаждение, то грош цена моим мудрствованиям, остались от них только рожки и ножки, вообще ничего, пшик. А кроме ничего и не было, теперь и вообще ничего от меня не осталось.
— Ну! Не прибедняйся! По-моему, ты себя недооцениваешь: такие, как ты, все с тем же незатейливым нытьем способны без малейшего вреда для своего чахлого организма пройти сквозь ад и при этом ни на что не обратить особенного внимания. Так что, сдается мне, что ты тут же, быстренько отыскал себе новый Символ Веры взамен старому. С похвальной быстротой и гибкостью убеждений.
— Ты про это? Ну что ж, — замена недурна, — и вдруг шутливый тон его как будто бы сломался, и он продолжил, снова, враз впав в тоску, — да вот только бесполезна-а! Слушай, раньше я не хотел и не мог больше жить, а теперь, когда уже хочу? Будет еще только хуже, потому что по-прежнему не могу, ведь ничего больше не изменилось. Слушай!
— А?! Чего?!
— Но ты же все можешь! Я не такой дурак, я только на твою сумку глядя понял уже, что ты точно так же можешь вывернуть наизнанку и весь этот мир. Так что тебе стоит вывернуть наизнанку чью-то душонку, которая еще то ли есть, то ли нет?
