— Так. И это все так, и то, что после какой-нибудь заварухи, когда сама себе не веришь, что осталась жива. В общем жутко заводит. Ну и что? Все эти мудрецы и герои выступали, в таком разе, в роли обыкновенных кобелей. И постоянных своих дырок боялись. Так что мне все время казалось, что они о-отличнейшим образом обойдутся без еще одной игрушечки. Даже такой хорошенькой. Это здорово вздыбливает.
— Ага, им не нужно было, а мне нужно, и только поэтому ты.
— Это хоть и небольшая причина, но зато законная. С точки зрения моих собственных законов, понятно. А всякие там хочется — не хочется, красивый-некрасивый, пора — не пора, все — не все, — это лирика. Чешуя лирическая.
— А самой, значит, никто так всерьез и не понравился?
— О! Еще как! И запросы были выше синевы, и губа не дура. Я, понимаешь ли, в самого Воплощенного втрескалась. Как я сейчас понимаю, это что-то вроде истерии было на сексуальной почве. Четырнадцать лет, а он — ка-ак глянет, бывало, этими своими огромными, как черный бархат, глазами, — и готово. Трусы мокрые. А когда видела его, так и вообще пребывала в каком-то непрерывном восторге.
— А он чего же? Нет, ты поверь, ты своей внешностью можешь остановить уличное движение, — так неужто ж он не видел тебя?
— Не знаю. Ну, во-первых, года два тому назад моя персона была куда менее великолепной. А главное, — у него ж Марта была. И трое детей к тому времени. Они что-то очень рано поженились, и он, он ей какой-то прямо невероятно преданный был. А, может быть, ему просто повезло, и никто кроме ему просто не был нужен. Видела я ее, ничего особенного. Дети красивые. А!
— Слушай, — торжественным голосом возгласил он, — я говорил тебе, что ты чудо Природы?
— От семнадцати и до двадцати раз. Точнее не помню. А что?
— Ну, во-первых, — подтверждаю, хотя и нет нужды, это даже и фотоаппарату с первого взгляда видно, но я хочу еще и добавить: ты загадка природы.
— У загадки природы прямо-таки сами собой закрываются глаза.
— Они и час назад у тебя закрывались, — ехидным тоном перебил он гостью, — и еще, помнится, у тебя что-то там болело в организме.
— А еще, — невозмутимо продолжала она, — интересно все-таки, что скажут твои родители, когда вернутся.
— Мне все равно, — замороженными, ничего не чувствующими губами ответил Стас, — я пойду с тобой. Хвостом. Понимаешь? Куда ты, туда и я.
А утром их, спящих в обнимку, действительно застали спозоранку вернувшиеся, похмельные родители. Мать подняла отчаянный визг, и стояла у кровати, потрясая руками и поливая их сплошным потоком отчаянной, талантливо-грязной ругани. Елена сидела голая на краю ложа и спокойно расчесывала волосы, вовсе не спеша смыкать коленей. Уже перебрав всех "курв", "шлюх" и все более русские синонимы этих терминов, хозяйка от этого спокойного бесстыдства расстервенилась еще больше. Не зная, что сказать еще, и от злости не подумав, как следует, она позвала мужа:
— Паша!!! Ну ты-то чего молчишь?!!
Реакцию пришедшего на зов плешивого, низкорослого слесаря, в общем, можно считать адекватной, но она все-таки явно ожидала чего-то другого. Сорокалетний и выглядевший на все пятьдесят он, вместо того, чтобы проявить крутость нрава, открыл рот и уставился на голенькую красоточку, а потом на похмельном лице его выступила расслабленная, вовсе не лишенная восхищения улыбочка, а почтенная мать семейства вполне осознала свою коренную ошибку:
— Чего вы-лу-пил-ся?!! У-у, паразит… Хоть в глаза ссы, все одно утрется!
— Да иди ты, на самом-то деле! На тебя, что ли, смотреть, коровье вымя?
— И долго ты так будешь сидеть, сучка аморальная?!
— Недолго. Сейчас уйду. Оденусь, умоюсь и, пожалуй, все. Завтракать, извините, не останусь некогда.
Он, успевший напялить трусы, с привычным пред лицом мамаши параличом воли переводил взгляд то на мать, то на девушку. Миг, — и все кончится, и ничего, никогда больше не будет. Собственно, — вчера он уже решился, а это — уж по крайней мере не страшнее. Вздохнув, он тряхнул головой, и, хотя внутри его все и выло, взывая к благоразумию, сказал:
— Я пойду с тобой.
Родительница снова возвысила голос до визга:
— К-куда ето еще собралси? Мало того, что эту прошмондовку в дом приволок, так еще и шлендрать надумал?!! Покамест еще я тобою распоряжаюсь!
Елена Тэшик подняла на нее ленивый взгляд человека, некогда имевшего серьезную привычку к убийствам, и та, ощутив вдруг что-то такое, почла за благо заткнуться и услышала:
— Уйдем мы или не уйдем, КОГДА я уйду, говорю я, — вы почитайте тетрадочку на его столе. Оч-чень поучительно может выйти в плане дальнейшего… А вот вы с этого момента его потеряли в любом случае. Так что распоряжайтесь… Чем-нибудь другим, короче. Так ты что, — и вправду идешь?
— Может быть, и рад был бы не ходить, только выхода нет. Идем.
Она открыла дверь, а потом каким-то образом еще раз ее же, и взявшиеся за руки фигуры стремительно поплыли в сторону, теряя облик и становясь призрачными, пока не растаяли вовсе.
— Пашенька!!! Что же мы теперь делать-то будем?!
