— Еще раз треснуть? Сонным, ленивым голосом, тоном, напрочь противоречившим смыслу сказанного, осведомилась Елена, как раз задремавшая. — Как ты не поймешь, что это и есть та единственная вещь, которая совершенно неприемлема и лишена смысла? По определению. Легче просто избрать новую модель, — но это уже вовсе не имеет смысла для тебя. Так что в любом случае не имеет смысла. Каждая, как ты выражаешься, "душонка" бесценна именно из-за своей неповторимости и имеет шанс стать всем.
— Моя не имеет. Слушай, а, может, ты возьмешь меня с собой?
— Чего? Сонливость ее сняло, как рукой, так ее поразило это предложение. Куда это?
— Ну. Откуда ты есть.
— Слушай, — ты ж мне совершенно не нужен. Это не в обиду, а просто возня с тобой никак не входит в мои планы. Ты хоть представляешь себе, чего просишь, куда собираешься?
— Нет. Правду сказать, — сегодня я первый раз в жизни услыхал про место, именуемое Сулан, про Рыбий Замок и про славный род Птиц. До сих пор думаю, что Земля Т`Цанг Качена, — приснившаяся мне абракадабра.
— Нет, ты это всерьез?
— Вполне.
— Чем бы это ни грозило? На свой страх и риск?
— Ну да!
— Скажите, какая решимость! И уже во снах не боимся заблудиться?
— Они несколько отличаются от всех прежних. Так что можно и рискнуть.
И, неожиданно для себя, — зевнул. Сонливость парадоксальным образом комбинировалась с дурным весельем, характерным для четвертого часа бессонной ночи.
— И что, — на лице ее проявилось выражение небезобидного любопытства, — слушаться будешь?
— Я буду все.
— Это надо понимать так, что я приобрела в личное пользование раба? Елена-Ланцет захохотала, как бешеная. За один-единственный разик? Это у меня такие потрясающие успехи на поприще ритуальной проституции? А что, — продолжила она, вернув себе способность дышать и скорчив серьезную мину, — пожалуй, это тебе подойдет.
— Послушай.
— Нет, в самом деле! Продолжала веселиться она. — Самое для тебя существование, — покормят, погладят по головке, все за тебя решат, что делать скажут. Посекут, если что не так. И никогда никаких страхов, — кроме одного-единственного, никакой борьбы прямо-таки по положению! Попробовал бы только.
— Вообще-то рабство у нас как-то не узаконено, и вообще до неприятного напоминает тот сорт договоров, которые, по слухам, принято подписывать кровью.
— Да? Какой интересный обычай. Немного претенциозно, не без этого, но не лишено своего стиля. Это надо понимать так, что ты отказываешься? Жаль, я думала, что это все всерьез и рассчитывала на хорошее приобретение.
— Это более, чем всерьез, — угрюмо ответил он, — и уж ты, будь добра, — отрежь так или иначе. Посоответствуй прозвищу.
— Да? Она вдруг перестала веселиться и тоже зевнула. Тогда давай-ка спать. Под словом "спать" я имею ввиду именно спать, как состояние, исключающее бодрствование, а отнюдь не что-то другое. Тем более, что алтарь все-таки побаливает.
— Какой алтарь?
— Тот самый, которому ты поклонялся с усердием неофита.
— Да ну тебя! Спи.
— Эй!
Это было сказано со вполне отчетливым намерением разбудить, сопровождаясь даже легким тычком локтя в спину, но все-таки, почему-то свистящим шепотом.
— У?! Че?!
— Ты намерен и дальше просто так лежать?
— А. Слушай, у меня все плывет и двоится. К концу, спросонок, я уж совсем было решил, что все это мне приснилось, и как раз собирался заплакать. И я буду валяться, как бесчувственное бревно, когда тут такое? Не-ет, это была бы уж слишком большая, непростительная глупость. Но погоди, — он нахмурился, опомнившись, — ты ж говорила, что у тебя болит?
— Мало ль какие глупости я говорю? Кроме того, — она хихикнула, — я тут вспомнила. Мне рассказывали о альтернативных вариантах. Ты, кстати, и сам порывался изобразить что-то такое.
Он ответил с сосредоточенной хмуростью:
— Это было природное чутье. Инстинкт. Так с чего начнем?
— Слушай, я просто не знаю, чего делать. Раз, — ну и все, вроде бы, а потом проходит минут пятнадцать-двадцать, и я вроде забываю, как это бывает и страшно хочется вспомнить. Я не нимфоманка, а? Как ты думаешь?
Он добросовестно, нахмурив лоб, изобразил раздумия, а потом медленно покачал головой:
— Нет. Вряд ли. Просто темперамент могучий. И слишком долго без использования. Кажется, это называется эксцессом, и ты в этом смысле устроена похоже на мужчин.
— Ну, спасибо! Где это я похожа? Где? Тут похожа?! Тут? О-ох. Или, может быть, тут похожа?
— Ой, нет! Нигде не похожа. Мужики такие пр-ротивные, костлявые, волосатые, все из углов, а ты... ты вся такая хорошая... мо-окренькая.
Фыркнув гигантской кошкой, она мгновенно вскочила с ложа:
— В-вечно ты ляпнешь какую-нибудь несуразность. Пошли в ванную. Испачкал спинку, так мой теперь.
— Я все-таки не понимаю. Там, где ты воевала, где, говоришь, поналомала дров, были ж мудрецы и герои. Были и просто специалисты по женскому вопросу, такие всегда везде есть. Ведь подбивали ж клинья. Не так, что ль?
