— Это как раз очень понятно. Ты с непривычки объелся сладким. Не удивительно поэтому, что тебя начало рвать. Это между людьми бывает очень часто, чаще, чем принято думать. Маятник не более того. Важно только это помнить и учитывать.
— А можно я выйду?
— Зачем?
— Посмотреть…
— Вообще-то нежелательно, — она поморщилась, — но, впрочем, как хочешь…
Он расстегнул пуговицы из резной кости и шагнул наружу, и бешеный ветер тут же заткнул ему рот куском плотного, как масло, воздуха, взъерошил волосы, остановил дыхание. На желтовато-зеленом, блеклом небе гигантским углем пылало ярко-алое громадное солнце. Кряжистые, перекрученные, с замысловато-изломанными ветвями и серой корой деревья стояли, наклонившись к почве, словно стараясь прижаться к ней, узловатые ветви вместо листьев были густо усажены зеленовато-желтыми тощенькими щетинками. Под ногами его лежали мелкие болотца и округлые валуны, нагло выпирающие сквозь тонкий покров скудной, серой почвы. Ветер нес запах, напоминающий запах мокрого можжевельника, только какой-то более сухой. Ни души и до самого горизонта — одно и то же. Он вернулся, застегнул палатку и услыхал:
— Поглядел? Земля Забвения. Паршивое место, и людей тут почти нет. Не люблю я его.
— А люди, говоришь, все-таки живут?
— И в местах похуже живут. Все зависит от вкусов и Сути Вещей. Далеко не все селятся в райских местах… особенно если знают, что в любой момент могут туда перебраться.
— А чего мы ждем теперь?
— Надлежащего времени. Жди.
Сама же она ждала безупречно, прочно усевшись по-турецки и замерев в каменной неподвижности, казалось даже, — перестав дышать. Меж тем ветер снаружи все выл, выводя нескончаемую, унылую ноту. Наконец, она пошевелилась, — очевидно, Надлежащее Время подходило. Затем они вышли из палатки, пригибаясь, прошли шагов двадцать против ветра, и она сделала знак остановиться. Помедлив минуту, словно для того, чтобы еще раз, окончательно проверить расчеты, взяла его за плечи и резко повернула на сто восемьдесят градусов. Он ощутил знакомое уже ощущение короткого падения — или легкого удара сразу по всему телу, а потом увидел совсем-совсем другую местность. Красноватый, сглаженный, уложенный в пологие бугры голый камень. Низкое и плоское серое небо.
— Вот так-то, — усмехнулась она, — определенные неудобства путешествия налегке.
— Не понимаю.
— Ничего особенного. Я просто-напросто не знаю, где именно мы находимся и как тут найти Юлинга.
— Не верю своим ушам. Оказывается, есть такие места, о которых ты не знаешь — где.
— Шутки могут оказаться очень скверными. Пошли.
В руках ее неизвестно откуда оказалась та самая сумка, из которой она достала странные туфли из пестрой шкуры и на толстой, многослойной подошве, провела пальцами по крутому своду небольшой, гибкой ступни и обулась. Путь их пролегал по неглубокой борозде между двумя каменными мозолями, и с каждым шагом их в воздух поднималось аккуратное облачко тончайшей красноватой пыли. От нее сразу же начало першить в горле и пересохло во рту. Час тянулся за часом, а пейзаж вокруг оставался все тем же, безжизненным и безрадостным, но все-таки дорога едва заметно шла под уклон. "Вот тут то мы и ляжем, — подумал он, чувствуя боль в горле, — в самом начале. Как это глупо. И ведь не сделаешь ничего. Ничего, где уклон, там должна быть и вода, но если она даже километрах в семидесяти, то это все равно, что совсем нет." От слабо светящегося неба и нагретого камня шел ровный, какой-то упорный жар, словно от печи.
— Слушай, а почему мы идем в этом направлении, а, скажем, не в противоположном?
