— Вон ты какими словами заговорил! Я ведь могу обидеться!
— А ты этого еще не сделала? Холодно удивился он. Странно. Потому что я ждал чего-то такого с самого начала этого идиотского, никому не нужного разговора.
— И так-таки совсем не боишься?
— Я уже сказал. И я ведь ни в чем не виноват: я предупреждал, а ты сама настаивала. А главное, — голос его чуть ли ни впервые в жизни обрел едкую, как самая сволочная щелочь, издевку, — в тебе слишком много этого самого чувства долга, чтобы ты пошла в отношении кого-нибудь на откровенную подлость.
— Ну, молодец! Какой способный к расчету молодой человек! Глаза Елены по кличке "Ланцет" светились ровным, стылым, беспощадным светом, бывшим, пожалуй, пострашнее, чем давешняя желтая лютость. А знаешь, как я могу распорядиться тобой вполне даже в рамках своих представлений о должном?
— У меня только узкоспециальная информация о твоей фантазии. Поэтому точно сказать не могу, но думаю, что сурово. Может быть, даже не оставишь в качестве комнатной собачки, потому что у тебя найдутся более серьезные дела. Примерно так, а остальное не так уж существенно.
Но она уже в полной мере обрела привычное душевное равновесие. Человек, который на пятнадцатом году жизни только в личном зачете обошелся Люгэ-Молоту в восемьдесят три сбитых машины и при этом еще командовал одной из лучших истребительных частей, просто не мог бы являться личностью неуравновешенной: скорее можно было ждать редкостной, прямо-таки патологической уравновешенности и хладнокровия. Правильное ожидание.
— Говорили же мне, что все мужики свиньи. — Задумчиво проговорила она. — Говорили, что любой заморыш начинает считать себя полновластным владыкой твоего тела и души, попыхтев над тобой минуты две, чуть только отдышится. Надо же не верила.
— Я не все. Все-таки, хоть ты и самое прекрасное существо на свете, а есть в твоем характере что-то от существа хладнокровного. Вроде хищной рептилии.
— Очень, очень верное наблюдение. Надеюсь, ты обрадуешься, услыхав, что у тебя есть все шансы убедиться в истинности своей теории на своей же. На своем собственном опыте.
— Жаль прерывать такую продуктивную беседу, но мы, кажется, пришли.
— Ага. Сейчас посмотрим.
Она оглядывала обрыв совсем не долго, после чего "агакнула" уже по-другому, с явным удовлетворением.
— Ты идешь? С явным вызовом спросила она, подняв тонкие брови. Тогда пошли.
И они, взявшись за руки, двинулись вниз по кривой, раскисшей после вчерашнего земляной тропинке между высоких кустов и мелких деревьев, и соблюдали осторожность, потому что обрыв в этом месте был достаточно крутым. Ему показалось только, что они идут вроде бы слишком долго, а впрочем он очень сильно ощущал себя идиотом, попавшим под глупейший розыгрыш. Спуск стал менее пологим. Кусты тут росли чаще но при этом стали пониже и более редкими. Потом резкий порыв ветра бросил в лицо пригоршню мелкой водяной пыли. Непонятно откуда взявшейся, потому что, когда они выходили, умытое ночным ливнем небо было совершенно ясным. Тропинка стала еще более пологой, но под ногами откуда-то появились камни. Целые осыпи серых, довольно остроугольных глыб. Потом заросли расступились, и перед ними, на широком прогале каменной осыпи средь жилистых, кривых, перекрученных кустов появился шатер.
Они сидели на матерчатом полу уже несколько часов, и все это время зеленоватые стенки шатра струились и выгибались под напором могучего, ровного ветра, что однообразно выл снаружи. Когда же ветер все-таки стихал на мгновение, слышалось короткое пение на миг ослабнувших шнуров.
— Отсюда, — без улыбки сказала Елена Тэшик, — с первой остановки на пути к твоей Богом покинутой земле, мы скоро отправимся прямо на Землю Юлинга. Я передам тебя прямо ему, и как решит Юлинг Об, так и будет. Я весьма доверяю его мнению.
— Послушай, ты это. Извини. Сам не знаю, что на меня нашло, что я нес неизвестно чего.
— А-а, одумался, — с непонятной улыбкой проговорила она, — а ты поумоляй еще. Покланяйся. Может быть, — уговоришь еще, и я передумаю. Пожалею.
— Чего?!! Голос его взлетел каким-то шипящим свистом, словно у гигантского гада. Ты чего это надумала себе, а? Решила, что я тебе в ножки паду, чтоб смилостивилась?
— Да знаю-знаю, что ты хотел сказать, не волнуйся. — Она улыбнулась уже явной, хотя и холодноватой улыбкой. Это я так, с целью мелкого сведения счетов. Но ты все равно не извиняйся.
— Почему? Нехорошо же вышло, я тебя вовсе незаслуженно обидел.
— Ты все сделал правильно. Принципиально. Веди ты себя по-другому, у меня могло бы возникнуть пристрастие к тебе, — вроде как к своему творению. Как к облагодетельствованному, понимаешь? А это ненужные чувства, от них один вред. Ты своими словами помог мне решить правильно а не так, как хочется в эту минуту. Всегда режь по живому. Только сначала хорошенько отмерь. Только и за правильные поступки приходится отвечать. Это в их природе, в отличие от поступков плохих, но умненьких.
— Не знаю, — повторил он, — что это на меня нашло. Никогда такого не было, я не мечтал обижать людей даже тогда, когда меня обижали.
