Книга радости — книга печали полностью

Исчезла ограниченность тела, ограниченность сознания, ограниченность опыта. Казалось, он сразу везде в этом небе, он и есть небо, он воздух — вдох, ветер, веяние, вдохновение — слова внесли образы шумящих листьев, волнующихся волн, а потом и волн невидимых, всепроникающих: волн радио, волн мысли — и вдруг стало ясно, что вот оно в каждом живущем — пусть часто спрятанное, пусть часто забитое — высшее ведение об общности мира — вдох, ветер, веяние, вдохновение — да… Да-да, Костя ясно постигал, как много это значит — неизмеримо больше, чем сумма слов; но значение это постижимо только здесь, в тишине восходящего потока, когда распластанные, распахнутые, неподвижные крылья распахивают и грудь, доставляя счастье полного размаха крыльев, сходное со счастьем певца, раскрывающего грудь на полном звуке!

Вдох, веяние, вдохновение…

Но что-то в растворении и греховное, опьяняющее, поэтому Костя всегда сам добровольно прекращал его. А если не прекратить, если парить в растворении бесконечно долго? Не растворишься ли в небе буквально, физически — как соль в воде? Неизвестно. Но страшно.

Костя изменил угол крыльев, чуть прижал, сделался стреловидным, как реактивный самолет, — и заскользил, ускоряясь, вниз как с горы, готовясь врезаться в облачный сугроб.

Вынырнул он под облаками километрах в пяти от болота. Внизу чахлый лесок. Костя полетел совсем низко, разглядывая землю в разрывах листвы — тропинки, траву, прошлогодние листья. Сойка, увидев огромного летуна, подняла шум; Костя уже пролетел, а она еще долго возмущалась вслед. Деловитый бурундук пробежал поперек человечьей тропинки. Пахло прелью и сыростью. А вот и человек — бабка в бесформенной телогрейке и платке. Идет, опустив голову. Не заметила. Когда летишь низко, завораживает быстрое мелькание веток, деревьев, травы, проплешин, тропок, ручьев — живой калейдоскоп! Только нужно не заглядеться, не забывать смотреть вперед, а то как бы не врезаться в одинокое большое дерево. Костя еще ни разу не врезался, но однажды едва успел сманеврировать… Мужчина с мальчишкой на поляне. Мальчишка увидел, закричал, показал пальцем. Мужчина задрал голову и проводил взглядом.

Сколько уже в своей жизни Костя видел сверху запрокинутых лиц! Сначала тревожные папы и мамы, а потом бесчисленные восхищенные. Что-то общее во всех запрокинутых лицах: обтянутые скулы и кадык, широко раскрытые глаза, волосы, откинутые со лба, как будто дует навстречу сильный ветер. Такие лица на корабельных рострах. И удивительная особенность: запрокинутые лица всегда красивы, или, что важнее, одухотворены.

А вот и началось болото. Костя полетел над краем и скоро увидел Гаврика. Тот задумчиво стоял на одной ноге. Костя приземлился на вытоптанном месте: трава здесь ненадежна, под травой может быть вязко.

— Гаврик, домой пора. Гуля заругается!

Гаврик переступил на другую ногу. Костя понял это в том смысле, что, мол, сам знаю, пора или не пора.

Костя вспомнил о Дашке и стал собирать щавель. Ерундовое дело для любого человека, а для Кости проблема — ему трудно наклоняться: крылья торчат назад, обязательно зацепятся за что-нибудь. Все же набрал полиэтиленовый мешок. Сказал Гаврику:

— Ну ты как хочешь, а я полетел.

Этой угрозы Гаврик никогда не выдерживал: компанейский аист, терпеть не может летать в одиночку.

Над лесом виднелся дымок. Костя пролетел, посмотрел — все в порядке: костер, рядом люди. Костя за свою жизнь обнаружил три лесных пожара и одну льдину на Ладоге с унесенными рыбаками — все случайно, но за это имел медаль и почетную пожарную каску. А что? Чем не работа? Летающим патрулем! Подумал и усмехнулся, потому что понимал, что все же не работа для него: вертолет справится лучше. Конечно, для разминки годится, но нужно что-то главное…

Они с Гавриком снова пробили облака. С тех пор как вылетели из дома, солнце сдвинулось на час сорок пять к западу. В полете Костя редко смотрел на часы: хорошо читал и солнце, и звезды ночью — привычная небесная книга. Он и не помнит, чтобы учился этому специально — впиталось само собой, как впитывается родной язык.