Приятную болтовню прервало заунывное урчание в моем пустом, измученном спиртным, желудке. Закусить, как следует, толком времени не было.
– А пойдемте в кафе, – предложил я, рассмеявшись, чтобы скрасить неловкость. – Пообедаем, а потом в кино.
– Нет, нет, – отвернулась в сторону Настя. – Мы, пожалуй, пойдем. Нам спать пора. Тема, отдай дяде хомячка.
Мальчик, прижимая Белого, не шевелился, словно не слыша матери.
– Нет, – произнес он, наконец. – Не хочу.
– Ну, Тема, не упрямься. Будь хорошим мальчиком.
Но тот не двигался, все так же смотря куда-то вдаль.
– Нет.
– А знаешь, – обратилась ко мне Настя, – пойдем к нам домой. Мы тут недалеко живем. Поедим вместе. Я Тему уложу, а потом чаю попьем… Или чего покрепче.
Все-таки учуяла. Не помогла жвачка. Да и как она поможет отбить амбре, когда столько дней не просыхали.
Поскольку с Белым Темка ни за что не захотел расставаться, то мать взяла его на руки. Я поплелся чуть сзади, рассматривая точеную фигурку. Ничего так себе. Ножки из-под короткой юбчонки вообще класс и грудь, насколько успел заметить, очень даже вполне, в моем вкусе. «Интересно, а у нее большая ж/п», вспомнились слова Юрика, и я фыркнул.
– Не отставай, – обернулась Настя и лукаво усмехнулась, перехватив мой поспешно взметнувшийся взгляд.
Серая тропинка замелькала кинокадрами выщербленной исшарканной брусчатки. Старые липы, словно умудренные критики, склонясь, внимательно всматривались в документальную хронику, выискивая огрехи и несоответствия действительности. Находя, в волнении взмахивали ветвями, шумели, роняя веские замечания пожухлыми листами, и радовались, указывая на удачные моменты солнечными пятнами. Что виделось им в однообразном фильме иссеченного камня? Может быть, люди, прошагавшие, не оставившие после себя следа, или купающиеся в мутных лужицах воркующие голуби, дерущиеся за хлебные крошки воробьи. Или травинка, пробивающаяся назло всем и всему сквозь стыки плитки? А может…Мысль оборвалась вместе с дорожкой, уткнувшейся в проезжую часть. Машина притормозила, пропуская нас. Путь продолжился асфальтом, жавшимся к стенам зданий.
«После серых всегда приходят черные», – пришло некстати на ум. Глянулось направо, на замызганный рынок, где располагалась знакомая забегаловка. Зайти бы! Но дальше, дальше, дальше…
– Вот мы и пришли, – остановилась Настя у массивной двери дореволюционного здания.
Много раз проходил я мимо него, но никогда не бывал внутри, поэтому несколько удивился, попав в большой проходной подъезд.
Вверх по старой широкой лестнице с литыми перилами – и на месте.
– Подержи Темку, – передала Настя сына, забирая у меня цветы и пакет с мороженым.
Мальчишка доверчиво прижался к свежевыбритой щеке.
– Па…
– Нет, Серег, ты, конечно, хочешь обижайся, хочешь нет, но я тебе прямо скажу: «Ты – осел!» И даже не осел, а больше: «Ты – придурок, Стеклов», и причем конкретный.
Санька, нервно размахивая руками, нахохленным филином кружил возле окна, будто собирался угугукнуть и вылететь в форточку.
– Вот, скажи, в кого ты такой уродился?!
Он плюхнулся на стул и, едва не свалившись, нелестно отозвался об оральной разновидности секса. Подставив съехавшую стопку книг под спиленную ножку, друг, наконец-то, уселся, зло уставившись на меня.
– Ты что, сразу не мог понять, что он слепой?
– Не слепой, а слабовидящий, – поправил я, тупо глядя перед собой.
Пустой стакан, цепляясь дном за засохшие остатки того, что мы называли закусью, с трудом проворачивался под нажимом указательного пальца. Мутные грани, отражая свет от тусклого ночника, чуть поблескивали, ломая контуры истощенной сигаретной пачки. Сковородка с остатками жареной картошки прицелилась торчащей ручкой в половинку ржаного хлеба. В консервной банке испускали последние вздохи скрюченные окурки.
– Ну ладно этот вечный студент, – Санька кивнул на Юрика, который по своему обыкновению, понурившись, молчал, не принимая участия в разговоре. – Он и четырьмя глазами ничего не видит, но ты-то куда смотрел?! Я, мол, журналист, все примечаю-замечаю, внимательность к деталям…
– На «маму» я смотрел. Слушай, не томи душу, и без тебя тошно, хоть в петлю, чтоб никаких проблем.
– Перед ней сияют воды, лес качается, велик. И смеется вся природа, умирая каждый миг, – пробубнил-продекларировал Юрик.
«Заболоцкий», – машинально отметилось. – «К чему это он. Ни пришей, ни пристегни».
– Знаешь, Серег, – продолжил Санька, сдирая пленку с новой пачки и закуривая, – вроде я знаю тебя как облупленного, а с другой стороны, вроде и не знаю совсем. В тебе как бы два разных человека уживаются. Один прожженный циник, бабник и раздолбай, а с другой… когда ты рассказывал, как паренек тебя папой назвал, я же видел, как у тебя ком к горлу подкатил, и ты в туалет сиганул, типа приспичило. Да и лирические всякие штуки проскальзывают. Причем переход от одного состояния в другое мгновенное, безо всякого промежуточного звена. То ты сушняк материшь, то вдруг ни с того ни с сего задвинешь про исшарпанную брусчатку. Я думал, так не бывает. И непонятно мне, какой же ты – настоящий.
