– Такой же, как и все мы: мягкая сердцевина – под грубыми наростами коры. Только у кого-то она толстая, а у кого-то чуть тронь – и кровоточит. И затягивается у всех по-разному. Ведь ты же знаешь: «плохих людей не существует»…
– Знаю, знаю, – перебил Санька. – «…есть те, кто забыл, что они хорошие». Читал я эту хрень. Ты мне лучше скажи, когда ты допер-то, что он слепой.
– Слабовидящий, – вновь поправил я. – Когда клетку для Белого строили. Ну, не совсем клетку, а так – бумаги нарвали в коробку. И Настя потом еще рассказала после всего, что было… Ладно, наливай.
Схваченная за беззащитное горло бутыль, испуганно булькнув, плеснула кроваво-красным. Вино раздраженно побултыхалось, проверяя стеклянный окоем на прочность, и утихомирилось. Бытие, проскальзывая сквозь ограненность, коверкалось, дробясь и теряя очертания. Помутневший овал лица неузнаваем, размыт и чужд. Через закрытое окно просачиваются тусклые звуки бормочущего города. Приглушенно кротко звякнул трамвай, пробежав стальными башмаками по потрясенной колее, отозвавшись в жалобном треньканье посуды. Шуршат мышами автомобили, барышни цокают каблучками, кто-то ругается и скандалит из-за очередной ерунды, но как-то нерешительно и вяло. А мы, словно вино в бокале, отгорожены хрупкими перегородками стен, полувидим, полуслышим. И незамечено незаметны сами.
Чокаемся. Вино к губам, и оно, вливаясь, наполняет огнем. Жарко. Ладонь стирает пот и тут же мокнет сползающими по линиям каплями.
– Сними, – слегка охрипло говоришь ты.
Встаю, стягиваю просоленную футболку и беру поданное полотенце. Твой влекущий неуверенно-растерянный взгляд девчонки, и я решаюсь. Тело к телу, губы к губам. Рука лезет под юбку…
Истомленный шепот: «Нет. Не здесь…» Влечешь в спальню. Пружины затаенно ойкают. Скрип и всхлипы с безудержным беззвучьем. Простынь морщится, борится, комкается. Тонкая кисть зажимает рот, останавливая рвущийся возглас, но тут же падает. Зубы впиваются в плечо, и твое тело обмякает…
Изнеможденность манит в сон. Я обнимаю тебя сзади, вдыхая запах волос, ощущая всем существом обнаженное тело. Рука поглаживает грудь и соскальзывает вниз. Ты улыбаешься и подвигаешься упругой попкой еще ближе…
– Интересно, а у нее большая ж/п?
Воспоминания скомкались, выплевывая в прокуренную замызганную двушку.
– Юрик! Твою мать! Заткнись! Не смешно! Ну, чего размечтался? – усмехнувшись, обратился ко мне Санька. – Настю вспомнил? Пей давай, а то водка нагреется.
Застывший стакан ожил и, клацнув об зубы, вылил внутрь обжигающую дозу пойла. Черствая корка хлеба захрустела, пресекая робкие попытки спиртного вылезти наружу.
– Приличные девушки на первом свидании так себя не ведут, – категорично заявил Юрик.
– Во-первых, она не девушка, во-вторых, одинокая и изголодавшаяся, а в-третьих – как барыню не зовут, все одно ее е…
– Бут, – хором закончили приятели и загоготали.
Начитались сказок Афанасьева, биб…библиутекари.
– Вот, собственно, о чем я и говорил, – отсмеявшись, продолжил Санька. – И циник, и лирик в одном флаконе. Ладно, сейчас не об этом. Я так понимаю, что на экзамен твоя любовь не придет?
– Нет, – мотнул я полупьяной головой. – Иначе бы не выгнала после моего пре…предлождения.
– Так правильно! Нашел время, когда просить. РомантИк, амур и тут – бац. Сыграй, мол, жену. Я же говорю: придурок ты, Серег, хоть и мой друг. Чего делать будешь?
– Ничего. Спать пойду. Утро вечера мудренее. Завтра видно будет. Может, вообще забью на этот экзамен. Ну его…
– Я те забью. Утром разбужу и пинками выпровожу. И пойдешь ты, солнцем гонимый, повторяя: «Суди его Бог»… Сдашь, куда ты денешься. Может, не в этот раз, а через год…
Непослушное тело, кряхтя, переместилось на кушетку и отвернулось к стене. За спиной раздавалось тихое бурчание невнятных голосов, выдохи табачного дыма и позвякивание. Прислушиваясь, я тщился вычленить из мешанины звуков смысл, но, убедившись в бесполезности, смирился. Взгляд уперся в обои и, пробежав по рисунку, оседлал надпись. Ich bin krank gevesen. Ich bin…Ich bin…
– …krank gevesen, – расхохотался преподаватель, выставляя вперед два длинных зуба.
«Как у Белого», – успел я подумать. – «Как он там?»
– Что, до сих пор сохранилась? И обои те же самые? Кто бы мог подумать! – восторженно затараторил Сковорода. – Оказывается, мы с вами в одной и той же комнате жили и, видимо, кровать та же. Комната 639. Как сейчас помню… Эх, и гуляли мы тогда, аж в соседнем корпусе слышно было. Чудили по полной программе. Да, было время…
Подхваченный водоворотом воспоминаний, преподаватель замолчал, погружаясь в омут времени. Река забвения, дразнясь, манила картинами прошлого, суля возврат в безвозвратное… Словно доверчивый ребенок, потянулся он за конфетой, но Лета, вволю натешившись, лишь расхохоталась и цинично вырвав обещанное, вышвырнула в настоящее.
