Он приходил ко мне каждую ночь. Не говорил ни слова, не бил меня, но овладевал грубо и, нарочно делая мне больно, заграждал мои губы ладонью, чтобы в соседних шатрах не были слышны мольбы и плач. Распалившись и дойдя до вершины, он изливал семя на землю и тут же засыпал, навалившись на меня тяжелым ненавистным телом. Днем я была свободна и могла ходить между шатрами и делать свои домашние дела, но рассказать про то, что мне суждено оставаться бесплодной, не могла никому. У меня не было подруги в племени Еуды. Однако я не была сиротой. Через полгода после моего второго замужества мать навестила меня в нашем стане. И ей одной я рассказала всю правду. Мать плакала, слушая меня, а прощаясь, сказала:
– У тебя есть отец и братья. Клянусь, тебе не долго терпеть. Онан не доживет до осенних праздников.
Мать моя была провидицей. Однажды ночью Онан не пришел ко мне. И в другие ночи тоже… Через несколько дней соседи заговорили о том, что он ушел на охоту и с тех пор его не видели. Тело нашли под скалой. Кажется, он гнался за косулей и оступился…
На похоронах мужа я сама накинула вдовье покрывало – свекровь моя уже умерла, последовала за своим старшим сыном, и у Еуды остался только младший, Шела, славный мальчуган пяти лет. Еуда, не глядя на меня, обещал, что Шела станет моим мужем, когда вырастет. Мне было четырнадцать. Я вернулась к отцу и стала ждать. Пять лет провела я, вдовствуя, у родителей. За это время меня сватали четырнадцать мужчин. Отец всем отказал, потому что я была обещана дому Еуды. Но я видела, что нет мужчины, который не восхищается моей красотой. Я научилась смотреть им в глаза и на каждом мужском лице видела восторг и вожделение.
Тогда я решила, что сама изберу себе мужа по своему желанию. А кто на свете мог быть желаннее, чем сам Еуда? Кто был красивее и мужественнее его? Справедливее и щедрее? Я нашла его в том месте, куда он приходил надзирать за работниками, стригущими его овец. Он не узнал меня сначала. Совсем немного женских уловок и маленькая ложь – вот что понадобилось мне, чтобы законной женой войти в дом Еуды. Чтобы маленький Шела стал моим пасынком, а я родила внуков Иакова, близнецов Зераха и Пареца, в награду за что муж мой обещал не брать при моей жизни другой жены.
Благослови Господь моих внуков и внуков моих внуков. Да будут они умны и справедливы, как их отец Еуда, и упорны и стойки, как я, их мать, Фамарь.
Отец и мать Зары умерли почти одновременно. Отец заразился какой-то хворью от торговцев на рынке, куда ходил продавать сандалии. Он был мастер по обуви. Сначала делал ее только для своих, а потом так наловчился, что даже красил ремешки охрой, и на ноги, обутые в эти сандалии, хотелось смотреть. За такую пару давали полный кувшин масла. Отец продал две пары и принес домой два кувшина масла. Этого должно было хватить до весны… Однако он заболел огневицей, а мать, ходившая за ним, заразилась, и маленький братик тоже. Они все умерли, так что Заре и двум ее братьям масла теперь хватит до конца года.
Главой племени был дед. А значит, у сирот не отобрали родительского имущества – никто не посмел. Мальчики по-прежнему пасли своих овец, а со стрижкой обещали помочь братья отца и их сыновья. Зара – ей уже семь лет – справлялась с похлебкой. Лепешки сперва приносила бабка, а потом Зара научилась под ее присмотром растирать ручной мельницей чечевицу в муку, замешивать тесто и печь на горячих камнях очага… Они спали в своем шатре. Утром Зара, как настоящая хозяйка, поднимала полог и полотнище, что закрывало отверстие напротив входа в шатер, и проветривала помещение. Взрослые женщины очень хвалили ее за умелость и усердие. Она, правда, разбила большой горшок для похлебки, но ведь их теперь было только трое, да и слишком тяжел он был для ее тонких рук. И у матери в хозяйстве было еще два отличных глазурованных глиняных горшка поменьше.
Все устроилось неплохо. Только прабабка Зары, самая старая женщина в племени, была недовольна.
Она иногда приходила, опираясь на две палки и подрагивая головой, покрытой черной косынкой. Рассказывала смешные истории, помогала, как могла. Показывала, как мыть и сушить шерсть, чтобы осенью набить из нее новое одеяло.
Воротясь к дочери, у которой она жила (дочь ее была вдовой, и две старухи отлично уживались в одном шатре), прабабка недовольно говорила:
– Да что же вы, не видите, что ли? Зара перестала улыбаться. Человек не живет без улыбки, а тем более ребенок.
Она надоедала этим сыну и всем вокруг. В конце концов один из внуков принес ей подходящую толстенькую, крепкую ветку длиной меньше локтя. Сам обстругал ее так, что одна пара прутиков, направленных в разные стороны, стала похожа на руки, а два таких же других, но опущенных вниз, – на ноги. На утолщенной части ветки он вырезал шейку, а над ней головку с овальным лицом и тут же тонкой лучинкой, окунутой в сажу, нарисовал глаза, брови и рот. Носа у будущей куклы не было.
