Отец выдал меня замуж в двенадцать лет. Я была девочкой рослой и проворной. Могла не только соткать холст, но даже сама закрепить нити на раме, что умеет не каждая взрослая женщина. Вкусно стряпала и собой была привлекательна. Иные даже сейчас, когда мне уже исполнилось тридцать, находят, что волосы у меня густы и волнисты, и грудь, которой я вскормила своих близнецов Зераха и Пареца, до сих пор высокая.
Что же говорить про меня в девичестве, не утомленную замужествами, вдовством и еще не познавшую людского недоброжелательства. И отец мой – да будет благословенна память о нем! – посватал меня за лучшего жениха, Ира, старшего сына самого Еуды, человека богатого и сильного, чье слово много значило перед лицом отца его, Иакова, который был в наших краях могуч и властен, как царь. По праву первородства Ир должен был унаследовать половину всего имущества отца своего, а вторую половину поделили бы между остальными сыновьями. На свадьбе было весело. И хотя муж мой был жирен и одышлив, я все же радовалась, что войду в такую семью. Он подарил мне красивое ожерелье, научил садиться на лошадь и даже сказал, что эта лошадка будет считаться моей. Но зачать сына Ир не сумел, потому что хотя и заходил иногда на ночь в мой шатер и был со мной ласков, но девственность моя оказалась слишком большим препятствием для больного. Он кашлял и задыхался. А после совсем слег и уже не мог вставать даже по нужде. Я ходила за ним до последнего дня. Свекор навещал его, и горевал о его болезни, и раздобыл редчайшее снадобье, привезенное из далекой страны, но муж уже не мог проглотить драгоценное лекарство. Он умер, и я закрыла ему глаза.
Когда мужа похоронили и свекровь накинула на мою голову вдовье покрывало, Еуда сказал мне при всех:
– Ты проведешь с нами сорок дней скорби, а после я не отошлю тебя – мужем твоим будет брат Ира, Онан.
Я хотела сказать, что ненавижу его и боюсь. Что он щипал меня на глазах у Ира и насмехался над его немощью, говоря: «Что ты мне сделаешь?» Но женщине не положено возражать свекру, а мне было только тринадцать. И Онан стоял рядом и скалил зубы, очень довольный.
Я молча поклонилась. Но Еуда еще не кончил говорить.
– По нашим законам, – сказал он, – старший сын твой от деверя будет считаться сыном твоего покойного мужа и получит наследство, причитающееся моему первенцу.
Мне было все равно, но я обрадовалась, видя ярость Онана. Было приятно, что мерзавец стал красным, на лбу его вздулись жилы и он стиснул кулаки. Но перечить отцу, разумеется, не посмел.
