Я лежу на спине под фонарем, а мое же сердце выталкивает из меня кровь большими толчками.
Левой рукой я ощупываю асфальт подо мной, а потом прошу молодого человека, который недоверчиво смотрит на меня, снять с меня часы и держать их перед моим лицом. Я хочу точно знать, когда пробьет последний час. Я хочу знать, когда умру, в конце этого серого дня.
Без Эдди жизнь потеряла все краски, ритм. У меня такое чувство, будто последний светлый октябрьский день превратился в один долгий серый день.
Я провел этот долгий мрачный день в поисках правды. Мир тогда казался мне слишком изменчивым, он словно мерцал, и за этим мерцанием скрывалось нечто иное.
Возможно, все дело в алкоголе.
Если я задерживался в Лондоне в ожидании спасительного нового заказа, то мне казалось, будто я подыхаю в клетке большого города. Я много пил, и, когда встречался в эти угарные ночи с женщинами, которые давали мне понять – то напористо, то тактично, – что я могу провести у них ночь, расслабиться, я не шел с ними.
Что, если бы пришлось целовать их? Обнимать? Раздевать? Смотреть на них, как они того хотели?
Смотреть на них мне, человеку, который не смог удержать то, что любит?
Я шатался по городу, как обычно, как обычно, пил, чтобы заглушить боль, но оставался недостаточно пьяным, чтобы забыться без сновидений. Там, где часть уличных фонарей уже не горела, он и ждал меня в темноте.
Карл.
– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?
– Генри.
– Знаешь, у меня двое детей, но я ширяюсь, и жена говорит, что не хочет этого видеть, и вот я тут. Поможешь мне?
Ясно, что искал он не утешения и не психотерапии. Я отдал ему все деньги, которые у меня были.
– А мобильник, кореш?
Я отдал ему мобильник.
– Черт, он древний. – Он выбросил мою «Моторолу» в кусты.
Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но и в свете ночи гримасы выдавали в нем наркомана.
– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.
Я взглянул на часы.
– Почти три.
– Часы гони!
– Мы могли бы пройти до банкомата.
– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красными. – Давай часы, быстро!
– Сейчас есть препараты, которые помогают завязать и…
– Заткнись и гони часы!
– Нет. Это часы моего отца.
– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!
Часы я ему не отдал, а кулаком в челюсть заехал. Карл отомстил, пырнув меня ножом между левой подмышкой и грудью.
Нож был холодным, и больно стало, когда Карл вытаскивал его.
Я дополз до ближайшего фонаря, там меня заметила юная парочка из Сассекса и вызвала «скорую помощь». Молодой человек показывает мне циферблат, чтобы я знал час своей смерти.
Последнее, что я вижу, – это часы моего отца, которые остановились на без пяти три.
Потом останавливается мое сердце, вытолкнув из меня всю кровь.
Я ощупываю левой рукой асфальт, а потом прошу молодого человека помочь мне подняться и вызвать «скорую». Он недоверчиво смотрит на меня.
Я, как обычно, шатался по улицам. Я проматывал ночи, как делал это раньше – в остановившееся время до Эдди. Когда в эти пьяные бродяжнические ночи я встречаю женщин, я не мешаю им уйти. А что еще делать, если я вторгаюсь в незнакомую область их бытия и нахожу там не то, что находил в Эдди?
В них нет ее доброты.
Ее величия.
Там, где часть уличных фонарей уже не горела, в ту ночь меня поджидал Карл.
– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?
– Генри.
– Знаешь, у меня двое детей, но…
– Не надо ничего мне объяснять. Полагаю, тебе нужны деньги?
– В самую точку, чувак.
Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но гримасы выдавали в нем наркомана.
– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.
Я взглянул на часы.
– Почти три.
– Часы гони!
– Мы могли бы пройти до банкомата.
– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красные. – Давай скорее часы!
– Сейчас появились препараты, которые помогают завязать и…
– Заткнись и гони часы!
– Нет. Это часы моего отца.
– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!
Часы я ему не отдал. Его нож оказался у моего живота.
– Мы были в море, отец и я, – сказал я, глядя прямо в красные, расчесанные глаза Карла.
– И что?
– Дай мне время попрощаться с ними. Хорошо? Сначала история, потом часы.
Он кивнул.
– Но поторопись.
Я медленно снял часы и продолжил:
– Было утро, скорее солнечное, чем облачное, море было гладким, как масло. Время крабов. Моллюски были еще мелковаты, и омары тоже. Отец всегда снимал часы, прятал их в карман куртки и клал ее на свое сиденье, как подушку. Потом море подернулось зыбью. Волна под гладкой поверхностью поднималась со дна у скалистой отмели. Пройдя еще один утес, она поднялась на многие метры над поверхностью, вздыбилась над нами и так резко обрушилась на лодку, что смыла за борт моего отца, который как раз в тот момент стоял, наклонившись за борт, и доставал сеть.
Карл немного отставил нож. Я все еще держал часы в руке, а его взгляд метался между часами и моим лицом.
