Утром я поворачиваюсь к тебе и вижу стайку дредовых змеек, расползшихся по красному пуловеру (твоей подушке) и прикрывших лицо. Я прижимаюсь ближе к сонному боку чтобы заснуть опять, но поднимаю глаза и улыбаюсь: сотням улиток, окруживших нас – пятнышками темноты на зеленом просвечивающем тенте; едва приметными бугорками на древесной коре; ползущих, оставляя серые блестящие следы по черной ткани рюкзака – а самые бесстрашные уже устроились и на спальнике.
«Смотри, Янка, кажется, опять нужна акция по спасению улиток!», шепчу я и мы вместе наблюдаем, как осторожно ближайшая нащупывает себе путь рожками с двумя капельками на концах; я беру ее в руки и она, подобравшись, испуганно обвисает белесыми краями.
«Только не бери ее с собой во Францию, ее там съедят!», улыбаешься ты, достаешь фотокамеру, жужжание объектива – и это утро навсегда остается с нами.
Улитки осторожно собраны со спальника, мы закуриваем по сигарете и смотрим по сторонам. Как странно – сидеть невидимым и подглядывать. За поросшим высокой травой лугом тропинка, по которой прогуливаются горожане с колясками и собаками, или неторопливые пенсионеры, или обнявшиеся парочки: одна из них отходит с тропы и садится на пригорок неподалеку, не подозревая о сочувственных глазах. Надежно спрятанных листвой и зеленым тентом, нас не видно.
Бутерброды из белой холщовой сумки и котелок чая.
«А ведь это первая ночь, когда мы одни», говорю я, вспоминая Питер и тесный шепот под яновым мезонином.
«Ага, только деревья. И улитки»
… Я лежу обессилено, придавленный твоим влажным и жарким теплом и чувствую, как шорох капель и листьев сочится сквозь глазные впадины в мозг и заполняет его клубящимся зеленым туманом. Дождь постепенно стихает. Твое дыхание тоже, превращаясь в неслышное, мерное нарастание и падение тяжести на моей груди.
Осторожным полуоборотом я освобождаюсь и тянусь к пачке сигарет, отброшенной случайно в траву и уже запотевшей под пластиком, обросшим крошечными капельками.
«
Каменистый берег озера. Вновь показавшееся солнце. Мы встаем с камешка, на котором обсыхали после купания, и идем к трамвайной остановке. Проспект разбегается по сторонам рядами рекламных щитов – таких ярких после мягкой зелени луга.
На остановке чистенькая седовласая пани вдруг начинает возмущенно жевать губами, глядя на нас, сидящих на ограде и смеющихся. И говорит что-то, непонятое ни с русской, ни со словацкой стороны. Наверное, что непристойно
Трамвайчик, покачиваясь, отвозит нас в центр и мы выходим на запруженную толпой площадь. Где еще вчера я бегал ошалело – а сейчас мы идем не торопясь, добавив в разноязычный галдеж свою англо-словацко-русскую нотку, и разглядываем туристические радости. Польские вывески магазинов старательно продублированы английским или немецким. Старинная крепостная стена с башенкой и аркой уставлена лотками и увешана продажными картинами.
Так непохоже это на наши питерские прогулки, полные смеха и разговоров обо всем – мы говорим редко и больше смотрим – на пузатые короны костелов
Купив пива и фалафели, мы сидим на парковой скамейке и говорим о переменах. Я рассказываю, как несколько раз уже ломал окостеневающее течение жизни, меняя друзей, работы, города, страны – чтобы пережить новое – «Ты появилась вовремя, Янка – чтобы снова изменить мою жизнь…», говорю я, обняв опертые для удобства на меня колени.
Поза слишком вольная для Кракова. Проходящий мимо пьяный смотрит на нас, потом, качнувшись, вцепляется Яне в руку, зло бормоча по-польски; я оттаскиваю его. В дурной славе русских есть и преимущества: несколько матерных слов отпугивают придурка мгновенно.
Город темнеет, расцвечиваясь огнями и их влажными отблесками на асфальте. Снова дождь…
