вспомнил Аркадий Кульевич чьи-то незамысловатые стихи и вышел из котельной, выложив после краткого торга, за книжки и тетрадки, последние пятнадцать рублей. Он пошел вниз по улице имени Аркадия Гайдара, дедушки нынешнего, похожего на хомячка, “перестройщика-демократа”, и вскоре вышел на небольшую грязную площадь, заставленную лотками и павильончиками мелкой розничной торговли, еще не подозревая, что и его личная жизнь круто изменится к лучшему через каких-нибудь пять минут, потому что Маша уже подходила к лотку с бананами. Дело в том, что в Мудоеве жили-были две студентки: одна Маша Кукольникова, а другая Эльвира Подосинская. Маша была талантливая, а зато Эльвира — красивая. Они были подружки, учились на третьем курсе архитектурного института и жили в одном общежитии. Рыжий пацан со второго курса Колька Бобров пристально следил за Эльвирой, но и к Маше относился хорошо, потому что она часто рисовала ему зачетные эскизы и делала другую рутинную работу аэрографом и карандашами на обтянутых бумагой планшетах. Иногда по ночам она представляла его своим мужем: как живут они в далеком северном городе нефтяников, сплошь забитом одной только молодежью, веселой и образованной. Он — главный архитектор, а она его правая рука и председательница городского клуба интересных встреч. Жизнь бурлит, словно весенний ручей, и дел по горло: город возводится свежий и белый, точно такой, какие, рисовали на почтовых открытках в шестидесятых годах. И в клубе тоже все хорошо: то Кобзон приедет, то Пьеха, то бывший советский разведчик с воспоминаниями, отсидевший в шведской тюрьме десять лет и выменянный потом на какого-то ихнего. Наш-то и возвращаться не очень хотел: там, говорит, однокомнатная и тут однокомнатная, только там, говорит, шведская, а тут сами знаете какая… В общем, интересные люди приезжают и даже иностранные, хоть и вышедшие в тираж, поп-звезды, вроде австралийской группы “Голубые скунсы”… Замечталась так один раз Маша, а сама в это время раскрашивала акварельными красками очередной эскиз для этого рыжего, и тут приходит Эльвира, такая вроде бы немножко расстроенная, но не очень. Садится на табуретку, закуривает тонкую американскую сигаретку, кладет ногу на ногу и устало так говорит Маше, что минут десять—пятнадцать назад вроде бы утратила невинность, но еще не уверена… Он кто? — обмерев, спросила Маша. Да так… пацан один… со второго курса, говорит Эльвира, да ты его знаешь… У Маши и кисточка из рук выпала. Она молча оделась и вышла в холодный, неприветливый город. А там толпа сумасшедшая прет, подростки матом ругаются, проститутки снуют, прямо как в Париже каком-нибудь, молодые козлы сигналят из ворованных иномарок, нищета ползет, беспризорники наглые на жалость берут, наркоманы бегут потерянно… В общем, город живет своей смертельной жизнью, и нет ему до Маши, до ее тонкой души никакого дела. Идет Маша бесцельно по улице и думает о том, что делать-то сейчас? Топиться? Вода холодная, осень все-таки; еще простудишься. Под поезд? В поездах тоже люди едут; в командировки, в военные части, кто и на похороны. Еще опоздают, да и в товарняках грузы тоже кто-то ждет с нетерпением… Напиться пойти? Пьяную менты могут забрать, а что они там делают с пьяными девчонками — всем известно. Идет она так и думает, а за ней бредет рассеянно Аркадий Кульевич с книгами под мышкой, с пустой авоськой, пальто “мерседесом” обрызгано, денег — ни гроша, публикация в астрономический журнал зарублена, очередь на отдельную квартиру опять задвинута куда-то в задницу, но настроение в целом хорошее, хоть и немного печальное от отсутствия друга Римантаса. Подошел он к лотку с бананами и попросил взвесить два. Баба взвесила, цену сказала, накинув всего пятерку, а Аркадий Кульевич порылся в карманах и говорит с застенчивой улыбкой — знаете, я, кажется, деньги дома забыл… на рояле. Ты у себя в ширинке посмотри, чучело, говорит баба, и вали давай отсюдова, а то вот брызну гирей по башке, чтоб торговлю не портил, обезьяна очкастая! Не надо! Не надо! — закричала Маша, — я заплачу, а вы поставьте гирьку на место, пожалуйста! Взяла она бананы, еле догнала Аркадия Кульевича, запыхались оба, а потом дала ему один банан и в глаза посмотрела. Глаза оказались хорошие: серые и не наглые. В сквере сели они на скамейку. Точнее — на спинку скамейки, а ноги на сиденье (в Мудоеве все так сидят), и стали есть бананы. Ничего не говорили, но как-то теплее вокруг становилось и спокойнее, а Аркадий Кульевич все больше становился похожим на ребенка, которому после лупцовки дадут мороженку — он сразу и позабудет все житейские беды. Маша доела фрукт, пальцы платочком вытерла и говорит — ну, давайте знакомиться — Эльвира! Это она на всякий случай ему соврала, а может, от смущения. А он взял ее тонкую розовую руку в свои ладони и говорит — зачем вы ошибаетесь? ведь вы Маша…я же это сразу понял, разве Эльвиры кого-нибудь догоняют, да еще с бананами? А меня зовут Аркадий Кульевич. Папу назвали Кулий, в честь языческого чухонского Бога, а меня в честь дедушки Аркадия Елпидифоровича Саммера. А у вас, Маша, я вижу, горе, да и застыли вы, как Снегурочка. Пойдемте ко мне, у меня тут комната собственная есть, только вы не удивляйтесь, как войдете, а чего не поймете — спрашивайте, вам я все расскажу… А через месяц они поженились. Эльвира напилась на свадьбе. И вот уже они живут в Любви и Согласии десять лет, и дети у них спокойные и воспитанные: старший учится в третьем классе
