в сердце Корсара и стала в нем жить. Вместе с Корсаром она носилась по волнам, мерзла в жуткую дождливую погоду, вскакивала на захваченные палубы и делала еще много такого, чего никогда не делают обычные девушки. Однажды она вышла на поверхность сердца и увидела кругом одни ледяные поля. Только холод и томительный серый цвет окружали ее. Прошли годы, и она была уже Старушка-Стрела. Корсар тоже постарел, и когда она вернулась к себе — в его сердце, там тоже было холодно и неуютно. Команда все больше высказывала претензий Корсару, ведь он не мог уже так быстро и безжалостно грабить людей и убивать их, как делал это раньше, когда был молодым и мало задумывался о будущем. Он был абсолютно один в этом мире, если не считать Девушки-Старушки-Стрелы, жившей в его сердце. В молодости он и не помышлял, что доживет когда-то до старости, смеялся над ней и не готовился к ее приходу, но вот бурные и кровавые дни, а затем и годы, каждый из которых мог закончиться его смертью, миновали, и настал такой день, когда команда собралась на толковище решать, что делать с Корсаром, т.к. все чаще он стал увиливать от схваток, забывал выполнять поручения главного Пахана-Корсара, а однажды чуть не сорвал всю операцию по захвату прогулочной яхты, громко и отчетливо пукнув в ночной темноте и разбудив этим вахтенного матроса. Тот заорал, засвистел в дудку, и внезапного нападения не получилось: команда оказала сопротивление. В результате 1-й помощник Пахана — Капитана остался без глаза. А второй вообще без головы. Бабушка-Стрела сидела на второй палубе Корсарова сердца и чувствовала, что наверху происходит что-то зловещее и непонятное, но когда Корсара ударили ножом прямо в сердце, она вылетела в потоке бурлящей крови через открытую рану, и ужасный штормовой ветер подхватил ее легкое, словно сделанное из папиросной бумаги, тельце и перенес его через бушующий океан. Очнулась она в срединной России без документов и вещей, какое-то время ее еще пускали переночевать в дом сердобольные люди, но в сердце уже — никто. Потом она прижилась в сиделках у генерала-инвалида — и унаследовала от него эту квартирку да еще странную коллекцию погон, среди которых были и золотые — дореволюционные. Сейчас она жила совсем одна и плохо ходила, и ей совсем было бы хреново, если бы не сын Аркадия Кульевича и Марии Ивановны — Миша — ее теперешний отрок-хранитель. Жил у нее раньше кот, но куда-то делся. Дворовые ребятишки видели его в последний раз, когда он разговаривал с водителем грузовой машины, перевозившей мебель на квартиры, а потом больше его во дворе никто никогда не встречал. Обитатели дома не догадывались, что кот этот был очень даже не простой, а воздушный. Он умел летать. Это был его главный секрет. Даже из рыбы, которую все коты любят больше всего, он обожал летучую — из южных морей. Да где ее сейчас достанешь? Конечно, летал он не как истребитель или, скажем, дирижабль, больших высот он не брал, но на высоту воздушного змея, которого запускала местная шпана, ему залетать случалось. Хоть и редко — всего два раза. От воздушного змея его отличало то, что летал он низко — над самой землей, и даже не летал, а делал мягкие плавные прыжки с парением до двадцати и более метров, когда мрачные мудоевские собаки обкладывали его где-нибудь в сквере или возле баков с отбросами. Сначала из кота раздавалось тихое шипение, переходящее в громкое, напоминающее разогрев турбин самолета, затем он начинал толчками, будто помпа, вбирать в себя воздух, накачивался уже всерьез, округляясь в большой мохнатый шар, и вдруг — приседание, мощный толчок задними лапами и… Ошалелые собаки безмолвно наблюдали траекторию прыжка-полета, подняв свои тупые, испачканные землей и помоями морды. Когда-то кот готовился как подопытное животное для космического полета. Он был зачислен в отряд космонавтов, имел трогательную кличку Жмурик, получал довольствие и даже небольшое денежное содержание. Ему было присвоено звание сержанта ВВС СА СССР и инвентарный номер А-124819. Одним словом, имел почти все, за исключением формы и табельного оружия, но и тут сучье собакино племя путем сложных интриг помешало плавному ходу его карьеры: в космос тогда полетели Белка и Стрелка — две зряшные собачонки с никакой эрудицией и развратными наклонностями. Воздушный кот пережил это болезненно: престал читать газеты, слушать ликующее радио, пристрастился к пузырьку с валерьянкой и однажды нахамил начальству, в результате чего был зачитан лаконичный приказ перед строем: “Кота в двадцать четыре часа из отряда — под жопу, пропуска и награды сдать!” Кот забичевал. Затем были скитания; поезда, помойки, вокзалы, пароходы, даже перелет в лукошке из Москвы в Хабаровск, и вот — нате вам, пожалуйста, — Мудоев! Довольно скучное житье у Бабушки-Стрелы, с ее ночными вздохами да горшком. Несвобода и нудная обязанность ловить мышей (на чем настаивала старуха), а где они, эти мыши, есть — не показывала. В общем, конечно, жизнь была не голодная, но вот посмотришь за окно, где вальяжно идет по двору гроза всех домашних котов — подвальный боец Шмур, приседая по-блатному и щуря свой единственный янтарный глаз. Посмотришь на него и думаешь — вроде живет один, не в квартире, а морда толще тыквы, и что лучше и хуже в этой жизни: свобода или гарантированный паек — не разобрать. После пяти месяцев такой жизни воздушный кот выпрыгнул из открытой форточки по методике приземления космонавтов и у соседнего подъезда договорился с шофером грузовика, чтобы тот отвез его в какую-нибудь деревню, лучше в развалившийся колхоз — потому что для котов там лафа — кроме крыс и мышей, в амбарах давно уже ничего нет, а зато этой живности навалом. Шофер обещал, но за городом, километрах в ста, его остановила автоинспекция, вымогая свою обычную десятку, и воздушный кот, не дожидаясь развязки инцидента, выпрыгнул из кузова и побежал через поле к большой и хорошей деревне Глухово, что недалеко от города Богданович. Здесь он быстро устроился жить на бывшем конном дворе. Мышей тут тоже хватало. Да еще пристрастился бегать в недалекий березовый лес — выслеживать неосторожных птичек и зорить их гнезда. Первыми в деревне к нему привыкли дети, потом взрослое население,
