с мужем Алешей Гусельниковым и двумя их дочками над хлебными полями, только это не поля, шумящие спелой пшеницей или колосящейся рожью, а бескрайнее желтое пространство, сплошь уложенное, как мостовая булыжником, свежими испеченными булками, издающими такой божественный запах домашнего деревенского утра, что немного кружится голова и снижается скорость полета, но вот поля заканчиваются, и внизу город. Мудоев — не Мудоев, а что-то очень похожее, скопленьице домов, людей, машин и бродячих животных. Вот уже и улицы обозначились, река внизу с красивым прудом. Анфиса Леонидовна с семьей, будто утиная стайка, немного покружились над этим прудом, а потом подлетели к небольшой площади, на которой стоит часовенка новая, почтамт да два памятника: один — отцам-основателям Мудоева, а другой — изобретателю радио Попову. Все семейство и село в небольшом скверике рядом с изобретателем, сидящим в какой-то неловкой и скорбной позе рядом с аппаратом, напоминающим минный взрыватель. С него, с аппарата этого, и началась нелепая история памятника, которую помнили все старожилы Мудоева: когда на его открытии сдернули белую простыню, мудоевцам предстал Александр Степанович Попов, сидящий, как и теперь, молча и нахохлившись, но правая рука его лежала на этом самом аппарате, напоминая руку армейского сапера, готовящегося взорвать мост или фабрику, когда войска давно уже оставили город, а за рекой слышно тарахтенье вражеских танков. Сходство с сапером усиливала и одежда изобретателя, напоминавшая не то шинель, не то плащ-палатку армейского образца. Все это сразу отметили толпящиеся мудоевцы, и бойцы невидимого фронта, внедренные в толпу, отметили потом в своих отчетах едкий и насмешливый характер высказываний рядовых граждан в момент события. Какой-то остряк, задержанный впоследствии, высказал мысль о том, что провода от взрывного аппарата тянутся под землей через дорогу, прямо к обкому комсомола, и великий человек только ждет сигнала, чтобы крутануть ручку, напоминающую ручку автомобильного насоса. И в самом деле, вглядевшись, люди увидели в чертах скорбного каменного лица некую скрытую угрозу и каменный взгляд действительно упирался в безликое серое здание обкома ВЛКСМ, минуя чахлый сквер и шикарный фонтан перед ним. Косноязыкие ораторы еще читали свои речи по бумажкам, а в толпе уже нарастало насмешливое шушуканье, и оперативные сотрудники начали выводить из нее людей с фотоаппаратами, торжество как-то смялось, и вскоре народ рассосался по автобусам и трамваям, оставив в опустевшем сквере только несколько алкоголиков, мирно почивающих под скамьями, да пару старушек — специалисток по возвратной таре. На следующее утро изумленные горожане вновь увидели памятник в белой простыне и рабочих, спешно сооружающих высокий дощатый забор. Рядом валялась большая фанера, на которой аккуратными красивыми буквами было написано: “Памятник закрыт на реставрацию”. Мудоевцы не знали, что ночью по тревоге в обком КПСС была вызвана вся шобла ваятелей-архитекторов и было выражено отношение мудоевской верховной власти к их творению, а также были объяснены возможные последствия, если идеологически не проработанный памятник в течение четырех дней сохранит свой диверсионно-подрывной характер. Теперь, после переделки, Александр Степанович сидел в неловкой позе, с опущенным в пол взглядом, будто провинившийся школьник в кабинете директора или несостоятельный должник. Но главное было сделано: подрывная рука была снята с аппарата и нелепо присобачена на колено, а для верности (мало ли чего от нее ждать?) на нее была положена левая, как бы оберегающая свою напарницу от неверного шага. В общем, в Мудоеве повторилась история с памятником Тимирязеву, которую описали когда-то Ильф и Петров. Севшая отдохнуть семья всего этого не знала, ей памятник всегда нравился, понравился и сейчас, только сидеть было холодно, и ветер скверик продувал, они побыли тут еще минутку, а потом семья Анфисы Леонидовны взмыла в серое небо и улетела домой, а Анфиса Леонидовна пошла хлеба купить в ближайший гастроном, за почтамтом. Купила она хлеба, да еще удалось сыру достать немного. Вроде очередь была небольшая — на час-полтора, да сыр прямо перед ней закончился. Зоя, за сыр не отбивай!!! — жутко заорала из-за прилавка толстогубая неопрятная баба в грязном белом халате, а когда из стеклянной будки кассы ей откликнулась такая же, но с еще более отталкивающей внешностью, толпа заволновалась, загудела, загрозила, стала выбирать депутацию к директору и проч. Электричество над головами сгустилось, разряды стали просверкивать, до антисоветских высказываний почти дошло, да тут бабы сдались — стали опять сыр отпускать, но уже по “полкило на рыло” — как выразилась одна из них, Анфиса Леонидовна и купила полкило, хоть и показывала толпе и продавцам все свои бумаги, помогающие в таких делах: донорскую книжку, справку ликвидатора-чернобыльца и мужнин военный билет, пробитый осколком на афганской войне. Ничего не помогло, да уж и полкило хорошо, тоже на дороге не валяются, а вечером дома можно будет красивое чаепитие устроить с сыром да свежими плюшками. В таких мечтах вышла Анфиса Леонидовна на улицу Толмачева и не узнаёт ее: вроде была улица как улица, а сейчас какая-то очень узкая, похожая на Уолл-стрит из журнала, улочка с огромными, уходящими в мглистый поднебесный туман, домами, да еще посреди стоит какой-то китайский павильон, в котором подают горячую лапшу и пиво, под ногами слякоть, и разноцветные рекламы в грязи отцвечивают; пошла она вниз по улице Колобовской, бывш. Толмачева, и скоро высокие дома стали исчезать и сменяться какими-то избушками с огородиками и баньками, а иногда и с красивыми резными воротами, на которых сидели хрустальные коты и тетерки, а на заборах были процарапаны ножом неприличные слова из трех и пяти букв. Заборы странно вибрировали, и под ними росла трава необычного белого цвета. Улица пошла под уклон, а ноги Анфисы Леонидовны стали скользить. Она прижимала к груди авоську с хлебом и сыром, а потом незаметно обнаружила, что вокруг уже нет ни улицы, ни строений, а она скользит, не передвигая ног, по узкой песчаной дороге, неизвестно кем и для чего проложенной в бескрайней ровной пустыне красного песка. Горизонта не было, и все, что она могла видеть, скрывалось в абсолютно черной, бархатной тьме, не имевшей никаких очертаний. Ей стало страшно, хотя вроде бы она понимала, что это сон, да только сон-то уж больно какой-то настоящий, впрочем, и сон — это такая же реальность, как отражение мира в зеркале или воде. Меж тем она все быстрее скатывалась вниз — во тьму, и вдруг все осветилось вокруг странным неживым светом, и она увидела слева от себя какой-то поселок. Это был именно поселок, иначе его никак и не назовешь, вот только дома в нем были необычные: сделанные из тонкой обоженной глины, которую в гончарном производстве называют “черепок”, они напоминали фантастический архитектурный макет, в котором диковинные балкончики и башенки соединялись ажурными переходами и лестницами со ступенями, перевернутыми вниз. Абсолютно пустые комнатки, часто состоящие из одних лишь углов, были словно приклеены к другим — напоминающим бочку, или пирамиду, или усеченный конус, в них не было ни людей, ни мебели, ни домашних растений, и было похоже на то, что в них никто никогда не жил, хотя в одном небольшом домике возле маленького глиняного мостика через ров с водой, оцепляющий поселок, все-таки светилось оконце. Этот яркий квадратик словно притягивал Анфису Леонидовну, и она медленно, заворожено глядя на него, подошла и заглянула внутрь. То, что она увидела, можно очень точно представить и описать, но какими словами передать запах света, очень необычного света, которым заливала все пространство комнаты
