огромная русская печь, никак не соразмерная внешнему, видимому с улицы, объему помещения? Возле нее стоял стол, тоже циклопических размеров, на массивных, сделанных, кажется, из цельных дубовых стволов, ногах, а за ним стоял обыкновенный с виду старик в серой домотканой рубахе и с длинными, белыми, как та трава под забором, бородой и волосами. Он что-то делал, бодро мурлыкая знакомый мотивчик, и когда глаза Анфисы Леонидовны попривыкли к сильному, почти слепящему свету, она увидела, что старик мнет на столе огромное желтоватое тесто. Уже готовые хлебы лежали на ровных дубовых досках, ожидая огненной купели: того неуловимого момента, когда смерть теста означает рождение хлеба. Работал старик сноровисто, и она не сразу обратила внимание на его руки, и когда он на секунду прервал работу, она с легким ужасом увидела, что они состоят из одних только костей цвета белого янтаря, на них совсем не было плоти, а когда старик повернулся к жерлу печи, Анфиса Леонидовна оцепенела, потому что и лицо у него было костяное. Но оно не было мертвым, похожим на обыкновенный череп, а имело, как это ни странно, довольно тонкие, выразительные и даже красивые черты, благодаря живым и подвижным глазам, в которых вспыхивали, как ей показалось, колючие веселые звездочки. Старик снова стал мять тесто, и Анфиса Леонидовна залюбовалась знакомой ей работой — так уж все слаженно было вместе: тепло, звуки и запахи, от печи исходило ровное негромкое гудение, и в волнах печной жары и света тихо плавала над столом золотая пыль или мука. Старик вдруг резко повернулся к оконцу и словно пронзил цепким взглядом застывшую женщину. Анфиса Леонидовна не успела отпрянуть, а он уже снова что-то мурлыкал в длинную светящуюся бороду, посмеиваясь и пощелкивая языком, затем, не оборачиваясь, негромко сказал, словно заканчивая прерванную минуту назад беседу: посмотрела? иди... — и Анфиса Леонидовна, пятясь, отошла от окна, затем повернулась и быстро пошла по мостику, а потом побежала вверх по скользкой песчаной дороге. Ужасная догадка, будто фотографическая вспышка, осветила ее мозг: она поняла, Кто это был и что хлеб, который выпекал этот превосходный Пекарь, называется Время, и еще она поняла, что ее посетила редчайшая, может быть самая главная, удача ее жизни. Карабкаясь вверх в абсолютной тьме, в которой странным образом был освещен только небольшой квадратик песка у нее под ногами, она постепенно снова стала различать по сторонам те же чахлые заборы с надписями, потом развалюшки, потом увидела справа красивый деревянный дом с башенкой и с сиреневым садом, где когда-то, по слухам, жили разные знаменитые люди: писатель, актриса, художник и даже угрюмая, странная личность тридцатых годов — начальник мудоевского ОГПУ. За этим домом стали уже явственно обозначаться и высокие серые этажи. Все в обратном порядке, словно на киноленте, запущенной с конца. Через какое-то время Анфиса Леонидовна снова стояла между почтамтом и гастрономом, в руках у нее оказался спецнабор, выдаваемый ветеранам труда к дню первого мая, великого октября, восьмого марта и дню милиции, в котором был ею же купленный кусок сыра, но помимо него еще две банки сгущенки, одна банка свиной тушенки дабаночка печени трески, а также две шоколадные плитки и большой — килограмма на два — кусок несвежей говядины. Из карманов торчали две бутылки настоящего советского шампанского, и вокруг была, не свойственная этому уголку города, тишина, которая вдруг взорвалась тысячами пробочных хлопков. На Анфису Леонидовну посыпались тучи шампанских и винных пробок. С неба, как из рога изобилия, ей под ноги валилась разная снедь в красивых упаковках, сами собой выстрелили бутылки в ее карманах, залив старенькое пальто ароматной пеной, где-то начали бить куранты, счастливое “ура!” брызнуло из открытых настежь окон, хлопушки и воющие ракеты раскрасили черное небо, из огромных жестяных динамиков, установленных на столбах и крышах, раздался шамкающий голос полумертвого генерального секретаря, он поздравлял мудоевский народ с Новым годом и новыми свершениями, но поздравления приглушал, а потом и вовсе заглушил мягкий музыкальный снег, который стал тихо опускаться на всю нашу безбожную страну, и, совершенно непонятно почему, всем вдруг стало хорошо хотя бы на несколько мгновений, все стали лучше и добрее, и все вдруг ощутили во рту вкус хлеба-Времени, который испек Костяной Старик, сладкий и горький одновременно, к которому подмешивались чудные ароматы детских воспоминаний, у каждого — свои. Иные ощутили во рту вкус горького миндаля, и это означало, что новогоднее веселье — последнее в их земной жизни, иные, напротив, — сладость холодной ключевой воды в жаркий полдень, и это означало краткую передышку в длинном и трудном, но до одури интересном жизненном пути, конец которого еще скрыт за дальними горами на горизонте. Были, правда, и такие, что ничего не ощутили ни у себя во рту, ни под собой, т.к. находились, пожалуй, еще с утра, в блаженном хмельном беспамятстве после фантастического коктейля из дешевого вермута, одеколона и тормозной жидкости, но таких было все-таки мало. Анфиса Леонидовна вздрогнула от взрыва разноцветной петарды и проснулась. Ей показалось, что произошло легкое землетрясение или обвал дома, но это был настоящий, а не увиденный во сне взрыв, который произошел в их подъезде. Это в который уже раз взрывали дверь в квартире Клокотяна Эдуарда Хаковича — человека с исключительно непрозрачной биографией и с таким же смутным родом деятельности. В этот раз Господь оборонил его: убило только кота да ублюдочного ротвейлера, купленного по дешевке у оборотистых собачьих барыг, а сам Эдуард Хакович не пострадал, т.к. лежал в это время в ванне с наговоренной шаманом Шушпировским морской солью, должной излечить немолодому уже бизнесмену его старинные, полученные на многочисленных этапах, болячки. Взрыв дверей был уже третьим или четвертым по счету, и подъезд их был на грани привыкания к таким аттракционам. В сущности, Эдуарду Хаковичу уже взорвали практически все: двери, офис, автомобиль, загородную баню и даже лед под ним во время зимней рыбалки. Хорошо, что за минуту до взрыва он усадил к лунке своего шофера и подельника Семку Костелло. Машину вечером пришлось вести самому да еще через каждые десять минут щупать пульс у бедного Семки. А в загородной бане он вышел из парилки на улицу, чтобы глотнуть пивка из деревянной лохани со льдом и бутылками, а когда обернулся, то увидел улетающие в синее июньское небо банную крышу и полок, с которого он слез десять секунд назад. Последними на землю вернулись ковшик и эвкалиптовый веник. А началось все с того, что Эдуард Хакович решил уйти в легальный бизнес. Раньше-то он щипал, чего пошлет Удача, в тени, если не сказать — во тьме, и пробавлялся всяким: и водочку “АБСОЛЮТ” разливал в подвале, и иномарки перегонял из беспечной Европы, бывало, и травкой приторговывал, да и девчонками не брезговал, а последнее время наладил с другом выдавать обезумевших от перестроечной жизни бабенок “замуж” на Кипр и в Америку за приличные деньги, в результате чего те оказывались в турецких и южноевропейских тайных борделях без документов, знания языка и вообще каких-либо прав в обманчивой заграничной жизни. Две из них, вырвавшись чудом из рабства в Объединенных Эмиратах, и организовали, как предполагал Эдуард Хакович, один из взрывов. Надоело все это ему до ломоты в суставах, и он сказал себе — почему они могут, а я нет, имея в виду холеных людей в белоснежных сорочках, паркующих свои “Мерседесы” возле банков и правительственных домов и выходящих из них не иначе как в центре “коробочки” из четырех, похожих на терминаторов, ребятишек. Эдуард Хакович подумал и реанимировал в памяти свою
