давнюю мечту, в целом как-то связанную с его предыдущей деятельностью: он решил в пику одноразовому китайскому шприцу наладить производство многоразовых отечественных презервативов и с этой продукцией сделать свои первые шаги в легальном бизнесе. Идея лежала на поверхности и была проста, как все гениальное: изделие представляло из себя комплект из десяти оболочек, соединенных у основания одним широким и мягким кольцом, после употребления покупатель просто дергал золотую полоску, как при вскрывании сигаретной пачки, вынимал и выбрасывал отработанное изделие, и товар снова был готов к бою. Патентный поиск принес радостный результат: до него ни в одной стране мира до этого никто еще не додумался. Окрыленный Эдуард Хакович съездил в Европу и закупил нужное оборудование для разворачивания производственных мощностей в арендованном на центральной улице Мудоева полуподвале, но тут в его медленно набирающие оборот колеса попала первая палка. Конечно, об алчности мудоевских чиновников он знал не понаслышке и все тщательно просчитал, но тут сумма, написанная женщиной из разрешительного комитета карандашиком на уголке газеты, была столь несуразной, что Эдуард Хакович попросил воды из графина и вышел, сказав чиновнице, что должен посоветоваться с семьей. Через неделю, сторговавшись с государственной женщиной на треть, он получил все-таки лицензию на производственную деятельность и занялся подбором кадров, но как только в полуподвал было завезено оборудование, к нему явились могучей толпой пожарная охрана, санэпидемстанция, ветеринарный контроль на случай приобретения сторожевых собак, местная милиция, мрачные налоговые люди, две крысы из пенсионного фонда, не заплатившего за два года несчастным пенсионерам ни копейки, потом еще люди из комитета по охране воздушной среды, несколько нищих, один безработный философ и наконец представители объединенного профсоюза рабочих гандонных фабрик, но раньше их всех к Эдуарду Хаковичу приехали стриженые мальчишки в спортивной форме и белых кроссовках. Они, не вылезая из своих девяток с мобильной связью, вызвали владельца будущего экономического гиганта и показали ему бойцов, которые будут охранять его дело, хотя сам Эдуард Хакович об этом никого не просил. Оклады у незваных сторожей тоже оказались более чем приличными, и у Эдуарда Хаковича появились тоскливые предчувствия. Он сделал попытку вежливого отказа, но ребятишки со смехом рассказали ему, что недавно один такой тоже говорил — не надо, не надо, я — сам, я — сам, а через неделю, ночью, над неохраняемым предприятием зависло НЛО и вся фабрика сгорела от короткого замыкания. Вечером дома бизнесмен с нанятым опытным бухгалтером, двумя юристами и приглашенным экономистом сели за стол и до четырех утра, с перерывами на сигаретку и чашечку кофею, просчитывали экономическую целесообразность своего нового предприятия с учетом всех налогов, НДС, других мелких и крупных, законных и незаконных поборов и, проверив все расчеты несколько раз, к утру пришли к неутешительному выводу: при любом раскладе светлый и честный бизнес в этом городе оборачивался только одним — полным обнищанием и более того — громадным, не укладывающимся в кудрявой Эдуардовой башке, долгом городу и государству. Эдуард Хакович отоспался, съездил в сауну и к двенадцати дня принял зрелое решение. Теперь он снова вольный пловец в подводных рифах. Два раза в год он выныривает на поверхность, чтобы глотнуть воздуха где-нибудь на Ямайке или на пляжах Сицилии, ни копейки не платит в общественную казну, свято уверовав в то, что эти его копейки все равно окажутся на личных счетах чиновьичей банды, и живет тихо и спокойно, занимаясь распространением чудодейственных таблеток — сжигателей жира, приготовленных лично им и членами его семьи из сушеного конского навоза, перемолотого в пыль на обыкновенной электрической кофемолке с добавлением дробленого гороха и карамельной эссенции для отбивки не свойственного лекарствам запаха и вкуса. Товар идет хорошо, полных людей в городе, как это ни странно, полно, и жизнь в целом можно было бы считать удавшейся, если бы не одно “но”: взрывы все еще продолжаются, неизвестно уже по какой причине, и кроме того, нет у него в этом городе настоящего друга и настоящей любви. Был у него тут друг Арэг, да куда-то делся, и жена Вартук, женщина хорошая и верная, но все она жужжит и жужжит, жужжит и жужжит, жужжит и жужжит, жужжит и жужжит, а любовницы у него нет. Девок, конечно, вокруг навалом, вон все столбы и фасады оклеены объявлениями с телефонным номером и красным сердцем в углу, кладбище даже, да только стесняется этого Эдуард Хакович и к услугам их так не разу и не обратился даже в самые суровые жизненные моменты, когда имел к этому промыслу самое непосредственное отношение. Теперь по ночам ему снятся сказочные лунные горы, поскрипывание на ветру связанной из лозы калитки, запах молодого вина и неясная легкая фигурка девушки в белом платье, бесшумно парящая над горной дорогой. И вот ближе, ближе фигурка… Ай, ласковая… Достает горная козочка из корзины ветку персика… Ай, ласточка-джан… Ай, бросает один персик, зрелый самый, Эдуарду. Лови, Эдуард, персик мой непорочный… Меня лови-догоняй, Эдик… и медленно-медленно, как в замедленном кино, летит персик. Летит, поворачивается, но только хочет поймать его Эдуард Хакович, как замечает, что не персик это вовсе, а граната РГД-1, а девушка-целушка вовсе и не девушка, а бывшая Эдикова компаньонша Алинка Звягинцева, которая едва не сгрузила его на нары в девяносто пятом, мать еб… И не успевает увернуться Эдюлька-Свистулька от Алинкиного персика. Разлетается сон в клочья. Вздрагивает дом. Повалилась этажерка с книгами в квартире режиссера телевидения Эразма Ротердамского, зарычали, завыли доги и ротвейлеры в квартирках торговых людей, грохнул самогонный аппарат в комнатке Славки Сыча, оглушительно перднула со страху старушка Остапова — первая пионерка Мудоева, а в квартирке Самуила и Розы Восковых сам собой включился приемник “Фестиваль” — бывшая гордость советской технической мысли с дистанционным управлением на длинном толстом шнуре. Работает, зараза, лучше цифровых корейских, да только новости, увы, уже совсем не те, что тридцать лет назад. Тогда добрые, поставленные голоса с утра сообщали, что сделан еще один судьбоносный шаг в жизни страны, все выполнено иперевыполнено, американским поджигателям войны дан такой сокрушительный отпор, что Кукрыниксы завалены заказами Политбюро на долгие месяцы тяжкой работы. Молчит и пыхтит сучий бундесвер, втихушку наращивая наступательные вооружения, но на примере менее удачливых германских соседей мы показали, чем может закончиться очередная авантюра боннского правительства. Социалистический лагерь вошел в новую стадию развития, и все эти венгро-чехи просят только об одном — изредка утюжить их города и пажити новейшими танками, чтобы не поднимала голову всякая недобитая в войну буржуазная сволочь, опять бросающая вожделенные взгляды на Запад, где нормальному человеку доброй воли жить так же страшно и неуютно, как зайцу в собачьем вольере. Где свирепствует суицид, сплошнякомбезработица и выброшенные на улицу за неуплату семьи рабочих сидят на грязных тротуарах и, не надеясь уже на свои продажные правительства, ждут хоть какой помощи от могучего и непобедимого Советского Союза, страны развитого социализма, авангарда борьбы за правое дело всех простых и угнетенных людей доброй воли, и мы не можем обмануть надежды голодных французских и итальянских детей, товарищи, дать им шанс на выживание — наша святая интернациональная обязанность, в связи с чем работница мудоевского камвольного комбината Чугаина Василиса Ивановна — мать троих детей — решила передать весь свой дневной заработок, а также квартальную премию в пользу
