по имени Юзик. Моменты задержания и осуждения у них различались лишь в незначительных деталях, а вот сроки и формулировки приговора совпадали с изумительной точностью. День в день и час в час. Будто это было одно событие, но зеркально отраженное. Даже не по себе становилось немного. Юзик на суде, правда, отмазал одного гада (зачинщика драки) и взял вину на себя, т.к. был юношей хулиганистым, но благородным, а Венька тоже попытался взять вину на себя, но ему не дали, заявив, что и так предельно понятно, кто тут есть кто, и второго участника драки — Генку Рванинникова — вернули в эшелоны, а уже через месяц он лежал пузом на мерзлой земле у деревни Крюково, подвалив под себя рукавицы и притворившись убитым, что действительно спасло ему жизнь, т.к. лейтенантик, командовавший ротой и получивший приказ во что бы то ни стало взять это ебаное Крюково именно к 18 часам московского времени, написал домой последнее письмо матери в Ижевск и выпил остатки личного запаса спирта. Шанса на успех не было ни единого, и все, а солдаты особенно, это понимали. Первым в безумной атаке свалился политрук — тупая дубина в петлицах. А затем полег взвод. И второй. И рота вся улеглась, случайно почти зацепив гранатой пулеметный расчет противника. Генка был пацан смекалистый и жить любил. Он упал рылом вниз и вывернул правую руку, да так и лежал, пока кто-то не пошевелил его обритую башку сапогом. Он перевернулся на спину и поднял руки. Его легонько, почти дружелюбно побили: немец был еще не очень злой. Сытый был и уверенный, без нужды не зверствовал и отправлял к себе в тыл наших мальчишек миллионами. Генка тоже долго брел в толпе голодных и оборванных пленных по дорогам срединной России, был изорван собакой, почти лишился уха и всю войну трудился на рудниках и заводах Силезии, Австрии, Венгрии, Германии и даже заготавливал для кого-то лед в глетчерах Норвегии. Там, в Норвегии, и встретил передовые американские части и тихонько отпраздновал конец войны. Сначала немного откормился при американском полевом госпитале, помогая веселым янки по хозяйству и не гнушаясь черной работой, а потом сам попросился в фильтрационный лагерь, чтобы свалить потом в эту загадочную шумную Америку, где, по слухам, навалом и жратвы и работы, а главное, нет Гулага. Совсем нет. Никакого. Тюрем навалом, а лагерей нет. Через два месяца он бросал вкусные американские бычки с верблюдом в хмурые волны Атлантики с борта военного грузовика “Мидлтаун”, а еще через месяц оказался как раз в этом самом Мидлтауне, в Новой Англии, в штате Коннектикут. Удивительно, что и два других участника этой, одной, в сущности, зеркальной драмы Юзик и Венька тоже однажды поселились в этом Мидлтауне, хотя и не знали ничего друг о друге, т.к. попали туда в разные сроки и разными путями. Юзик в лагере пристрастился к сочинительству и вынес на волю в зековской котомке несколько своих лагерных, а значит, поистине народных, ставших народными, песен. В то время вообще все по-настоящему народное было лагерным. Народ-то весь сидел в лагере. Не в том, так в этом. И в любом случае в одном большом — коммунистическом. После отсидки он захотел стать приличным, симпатичным человеком, но оглядевшись, устрашился этой жизненной перспективы по-советски, и остался таким, каким был всегда, т.е. нормальным, а значит, неприличным, с точки зрения передового советского общества. Железные метелки без устали мели и приводили в порядок одну шестую часть земной суши, но не они вымели Юзика на Запад, как делали это уже несколько десятков лет, а он сам однажды, потерпев еще жизненные драмы, воскликнул ночью беззвучно, но, видимо, громко (т.к. соседи тотчас застучали по водяной трубе ключами): ОСТОЕБЕНИЛО ВСЕ, ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!!! Да и подал на выезд. Поколесив по Европе, припав к ее священным камням, он все же остановил окончательный выбор на Америке. А в жизни ведь всегда так: хочешь жить в Америке — будешь жить в Америке, если уж взаправду, по-серьезному, хочешь. Америка СССРа меньше по площади, зато народищу в ней — уйма! Только болота заселены слабо да Гранд Каньон. А в остальной стране до того густо народишко рассажен, что даже подозрительно нам — как это они мирно так живут бок о бок? Сильно не дерутся, да и другим, случается, не дают… У нас карту возьмешь — дух захватывает. Одиннадцать часов лету с двумя кормежками, и почти все внизу по-русски говорят, но если взять карандаши да закрасить темно-синим все тундры, болота, хляби, тайгу, ледники, пустыни да горные кряжи, где не только человеческая, а вообще ничья нога не ступала, то окажется вдруг, что живем мы в очень маленькой стране и что землицы-то у нас не так уж и много. Хорошей, пахотной и вообще с гулькин хрен (да и ту всечасно унижаем варварскими методами обработки). По привычке еще, надуваясь от гордости, как попугаи твердим про одну шестую часть суши. А где она, шестая-то? Вон прибалты, как только увидели прорыв в колючке по периметру, быстренько, крестясь на бегу, покинули наш гостеприимный лагерь, убавив эту одну шестую еще на три маленьких уютных страны. Украинцы, белорусы, казахи вслед потянулись… И нет худа без добра — отчалили развеселые кавказские шалманы, нескучно коротавшие век под портретиками и статуями своего усатого карлика, залившего страну кровью едва не до колен. Эти “свободы” возжаждали люто. Она представлялась им в виде продолжения нескончаемой шашлычной гулянки либо тучной коровы, вымя которой располагается в цветущих долинах Кавказа, а вся остальная часть — от Краснодарского края до Камчатки. В “братской семье народов” золотозубые джигиты в жутких кепках-аэродромах непререкаемо утвердились исключительно в роли торговцев. Конечно, какая-то часть еще худо-бедно выращивала чего-то и для остальных “братьев”, но веселая переторговка барахлом, золотом, антиквариатом, цветами, фруктами и прочими доходными штуками занимала все больше умы активного населения. Даже чай, который невозможно было отличить от сенной трухи, потому что это и была сенная труха, возить перестали. И много, ох много рассеялось и этих бывших советских по благополучному миру. Однажды судьба свела троих бывших участников давней военной драмы у бензозаправки на шоссе имени героев корейской войны. Все они ехали по своим делам, да отчего-то вдруг тормознулись. У Юза вроде и бензина еще хватало, но решил подстраховаться. Когда он подъехал к колонке, у соседних стояли еще две очень приличные тачки. Из “линкольна-империала” доносились хмельные хрипы Высоцкого, из синего нового форда тренькал про виноградную косточку Окуджава, а из открытой кабины юзовского минивэна рвали душу на части Валя да Алеша — бывшие московские цыгане, которых “свежий ветер революции” (как тогда говорили) вымел в Париж еще в восемнадцатом. Все трое посмотрели друг на друга, и какое-то неясное воспоминание будто легонько коснулось их памяти. Но только на миг. Ребята в желтых комбинезонах быстро заправили машины, молниеносно протерли стекла, получили свой бакс, и три автомобиля разнесли Юза, Веньку и Генку в три направления штата Коннектикут, как по трем пальцам птичьей лапки. Ангелы-хранители, молча сидевшие рядком на козырьке “Макдоналдса”, снялись и бесшумно понеслись каждый над своей машиной, озирая окрестности, а главное — дорогу впереди… Неожиданно во всех трех авто сами собой остановились кассеты в магнитолах, включилось радио, и позабытый уже шамающий голос Генерального Секретаря на скверном английском языке произнес: “Да-а-рагие товарищи! Ой, что-то я не то сказал… — Затем воцарилась довольно продолжительная — на полминуты — пауза, а затем Леня продолжил: — Нет, то… Да-а-рагие товарищи! Разрешите считать первую стадию построения первого в мире капиталистического государства с коммунистическим лицом завершенной и…” Тут гром
