Ашер видит, что женщина страдает меланхолией. А может, это переменчивое настроение – последствие беременности и родов? В хорошем расположении духа Гитля берет его книги и газеты и целыми днями их изучает. Она хорошо читает по-немецки, хуже по-польски, латыни не знает совсем. Немного владеет древнееврейским, Ашер не понял, в какой степени, даже не спрашивает. Они вообще мало разговаривают. Сначала Ашер предполагал, что подержит ее здесь до родов, а когда она родит, куда-нибудь пристроит. Но теперь уже не уверен в этом. Идти ей некуда, Гитля уверяет, что она сирота, что отец и мать погибли во время казачьего погрома, но они все равно не были ее настоящими родителями. На самом деле она внебрачная дочь польского короля.
– А ребенок? Чей он? – отважился наконец спросить Ашер.
Гитля пожала плечами, и Ашер почувствовал облегчение; лжи она предпочитает тишину.
Непросто будет пристроить куда-нибудь девушку с младенцем. Надо разузнать в общине, где есть приюты для таких женщин, подумал он тогда.
Но теперь все иначе. Больше Ашер о приюте не помышляет. Гитля стала ему помогать и занялась кухней. В конце концов она начинает даже выходить – поглубже натягивает чепец и быстрым шагом пробегает по улице, словно боится, что кто-нибудь может ее узнать. Несется на рынок, покупает овощи и яйца, много яиц, потому что любит яичные желтки, растертые с медом. Ашеру Гитля готовит вкусные, привычные блюда, такие, какие он помнит по детству, – вкусный кугель[126], чолнт[127] с грибами вместо говядины: мяса Гитля не ест. Говорит, что евреи поступают с животными так же, как казаки с евреями.
Но Львов – город небольшой, и скоро секрет раскроется. Еврейский квартал можно пройти за десять минут: свернуть с Рыночной площади на улицу Русскую, дальше по Еврейской, затем поспешно миновать невообразимо шумную Новую Еврейскую, где дома стоят тесно, впритык, со множеством пристроек и лестниц, крохотных двориков, в которых располагаются мастерские, прачечные и лавочки. Здесь люди хорошо знают друг друга, и ничто не ускользнет от их внимания.
Его Преосвященству Каетану Солтыку.
Милосердный государь мой, Ваше Преосвященство, соблаговолите выслушать верную рабу Вашу, полагающую себя не только верной дочерью нашей Пресвятой Церкви, но и Вашим другом, в лице которого Вы всегда можете обрести поддержку, даже в такие ужасные моменты, как этот.
Смерть епископа всех нас настолько потрясла, что первые несколько дней в Чарнокозинцах стояла тишина. Да я и сама не сразу узнала, что он умер, поскольку это почему-то держали в большом секрете. Говорят, апоплексический удар.
Похороны должны состояться лишь 29 января – Вы наверняка уже получили об этом известие, и у Вас еще есть время подготовиться к дороге. Знайте, Ваше Преосвященство, что после смерти епископа Дембовского наши дела приняли совершенно иной оборот. Почти сразу же развернули активную деятельность раввины и королевские советники, которым те платили, и вскоре выяснилось, что наших биньяминов нигде не поддерживают; когда епископа не стало, дело словно бы положили под сукно, утратили к нему интерес. Куда бы я ни обратилась и что бы ни сказала по этому поводу, сразу ударяюсь головой о какую-то стену безразличия. К тому же страшные морозы удерживают людей по домам, никто носа не кажет. Все у нас в Речи Посполитой зависит от погоды. Может, потому и похороны откладывают, чтобы снег примялся и дороги стали проезжими. Теперь-то даже могилу не выкопаешь.
Меня, Ваше Преосвященство, беспокоит, что наши усилия были напрасны. Насилие, которому ранее подверглись талмудисты, теперь обернулось против шабтайвинников. Еврейские общины реквизируют их хибары – это в лучшем случае, потому что многие сгорели вместе со всем своим имуществом. Несчастные обращаются ко мне за помощью, но что я одна, без епископа, могу для них сделать? Даю им одежду и немного денег, чтобы хватило на телеги и переправу через Днестр. Потому что они бросают все и толпами бегут на юг, в Валахию, туда, где находится их предводитель. Иногда я им завидую – сама бы ушла отсюда за теплом и солнцем. Во всяком случае, недавно я видела такое селение шабтайвинников, полностью опустевшее, до последней избушки, и меня пробрала дрожь.
