Кто при подобных обстоятельствах станет доверять талмудистам – не перестаю я думать: если они в обыденных вещах привыкли лгать и обманывать католиков, то что уж говорить о деле столь важном? И еще – что эту потребность в христианской крови сами раввины хранят как великую тайну. Простым и неученым евреям она неведома; однако потому очевидна, что много раз была засвидетельствована и сурово каралась декретами…
Он ведь исполнял все заветы, совершал добрые дела, молился больше других. В чем виноват раввин Рапапорт, этот святой человек, воплощение добродетели? И в чем виноваты все эти подольские евреи, что с ними приключилась такая беда, вероотступники?
Седовласый, но еще не старый, он сидит сейчас за столом в рубахе нараспашку, сгорбившись, не в силах читать, хоть и желал бы укрыться в линиях букв, вызывающих знакомые ассоциации, но на сей раз ему не удается: Пинкас отскакивает от священных букв, словно мяч.
Входит жена со свечой, уже готовая лечь спать, на ней длинная до пят рубашка и белый платочек на голове, она заботливо смотрит на Пинкаса, потом садится рядом и прижимается щекой к его плечу. Пинкас чувствует рядом ее нежное, хрупкое тело и начинает плакать.
Раввины приказали иудеям на время пребывания во Львове безбожников оставаться в своих домах, закрыть ставни и задернуть занавески. А если иначе никак, если непременно нужно выйти на улицу, избегать встречаться с ними взглядом. Нельзя допустить, чтобы глаза этого Франка, этого пса, встретились с глазами порядочного иудея. Взгляд должен быть прикован к земле, к стене, к водосточной канаве, чтобы случайно не взметнуться к демоническим лицам грешников.
Завтра Пинкас едет в Варшаву, к нунцию, посланником. Сейчас он составляет последние бумаги. Этот диспут потрясает людские умы, призывает к ненависти, подстрекает к беспорядкам. Седьмой пункт – обвинение в использовании христианской крови, а ведь у евреев есть охранное письмо от самого папы римского, в котором говорится, что подобные обвинения следует считать сплетнями. У секты этого Франка имеются какие-то тайные обряды, и вину с легкостью перенесут на всех евреев. Раввин Рапапорт правильно сказал: «Они больше не евреи, и никакие действия против них как евреев нас теперь не касаются. Они подобны всякому сброду, толпе выродков, прибившейся к сынам Моисеевым, бежавшим из Египта: полукровки и блудницы, срамники и воры, смутьяны и безумцы. Вот кто они такие».
Именно это Рапапорт будет доказывать в Константинове, где должны собраться все раввины польской земли: что нет другого способа освободиться от безбожников, кроме как заставить их принять христианство, то есть самим приложить усилия к тому, чтобы эти псы крестились. Уже идет сбор средств для устройства этого дела и оказывается всевозможное давление, чтобы максимально ускорить крещение сектантов. Пинкас, сражаясь с коптящей свечой, подсчитывает крупные суммы, расписанные в таблице, такой же, как те, что составляют в конторах. Слева фамилия, имя и титул, справа – сумма пожертвования.
Вдруг раздается громкий стук в дверь, и Пинкас бледнеет. Он думает: ну вот, началось. Взглядом велит жене запереться в спальне. Один из близнецов начинает плакать. Пинкас подходит к двери и прислушивается, сердце колотится как безумное, во рту пересохло. В дверь кто-то скребется, через мгновение доносится голос:
– Открой, дядя.
– Кто там? – спрашивает Пинкас шепотом.
Голос отвечает:
– Это я, Янкель.
– Какой Янкель?
– Янкель, сын Натана, из Глинно. Твой племянник.
– Ты один?
– Один.
Пинкас медленно открывает дверь, в образовавшуюся узкую щель протискивается молодой мужчина. Пинкас смотрит на него недоверчиво, потом с облегчением прижимает к себе. Янкель высок, плечист, хорошо сложен, так что дядя достает ему максимум до плеча. Он обнимает его за талию и долго стоит так, пока Янкель не начинает смущенно покашливать.
– Я видел Гитлю, – говорит он.
Пинкас отпускает его и делает шаг назад.
– Я видел Гитлю сегодня утром. Она помогала этому врачу, который возится с больными на Галицком предместье.
Пинкас хватается за сердце:
– Здесь? Во Львове?
– Ну да, во Львове.
Пинкас ведет племянника на кухню и сажает за стол. Наливает ему водки и сам опрокидывает рюмку; не привыкший к алкоголю, вздрагивает от отвращения. Вытаскивает откуда-то сыр. Янкель говорит: все они, приехавшие во Львов и разбредшиеся по улицам, а с ними еще маленькие дети, больны. Этот Ашер, еврейский врач из Рогатина, лечит их; наверное, его наняли городские власти.
У Янкеля большие, красивые глаза необычного цвета – они кажутся аквамариновыми. Он улыбается, глядя на встревоженного дядю. В приоткрытую дверь заглядывает жена Пинкаса в ночной рубашке.
– И еще дядя, имей в виду, – говорит Янкель с набитым ртом, – у Гитли есть ребенок.
