Теперь идут стройные юноши, с волосами, подстриженными как у пажей, – это племянники Якова Франка – Павел, Ян и Антоний, а четвертый, нервно мнущий в руках шапку, – сын Хаима из Езежан, теперь Езежанского, Игнаций. На мгновение воцаряется тишина, потому что орган умолкает и уставший органист переворачивает ноты, готовясь сыграть следующий гимн. На мгновение становится слышен шелест страниц – так тихо в соборе. Потом снова гремит музыка, торжественная, патетическая, и вот к алтарю идет Франтишек Воловский, еще недавно Шломо Шор, сын Элиши, с сыном, семилетним Войцехом. За ним его отец, старший из людей Франка, шестидесятилетний Элиша Шор, величественный старец, которого поддерживают под руки две невестки, Розалия и Роза; он так и не оправился после того, как его избили. Следом за ними – жена Хаима Турка, теперь Каплинского, Барбара, красавица-валашка, вполне осознающая свою красоту и разрешающая зевакам любоваться собой. Ясно, что эти люди, склоняющие головы перед тем, как прикоснуться к мокрым пальцам митрополита – большая семья, разросшаяся словно дерево.
Именно так думает отец Микульский, глядя на них и пытаясь отыскать в их внешности, в их фигурах признаки родства. Ведь они крестят одну огромную семью; можно сказать, что это подольско-валашско-турецкая семья. Теперь в этих людях, одетых опрятно и настроенных торжественно, ощущается нечто новое – какое-то чувство собственного достоинства и уверенности, которых не было вчера, когда Генеральный администратор видел их на городских улицах. Его вдруг ужасает это новое обличье вчерашних евреев. Еще мгновение – и они протянут руки за шляхетскими титулами, ведь еврей, если крестится, имеет право на шляхетский титул. Если только готов как следует заплатить. Микульского охватывают сомнения, даже страх: они впускают в свои комнаты чужаков с непроницаемыми лицами и неясными, смутными намерениями. Ему кажется, что в собор вливается целая улица, и что они так и будут идти к алтарю до самого вечера, и конца этому не предвидится.
Но это неправда, что они все там. Нахмана, например, нет, он сидит рядом со своей маленькой дочкой, которая внезапно занемогла. Понос и горячка. Вайгеле пыталась насильно накормить ее молоком, но это не дало никакого результата, черты маленького личика вдруг заостряются, и утром 18 сентября девочка умирает, а сам Нахман решает, что следует держать это в секрете. На следующую ночь устраивают поспешные похороны.
Хана, жена Франка, только что приехавшая на крещение из Иванья, не узнала мужа. Она стоит перед ним и смотрит: его лицо словно бы только что родилось – бледная, нежная кожа вокруг рта, бледнее, чем на лбу и щеках, темные губы, нижняя чуть вздернута, безвольный подбородок, аккуратно разделенный надвое. Лишь теперь Хана замечает родинку слева, под правым ухом, будто печать. Яков улыбается, и теперь внимание Ханы привлекают его белые зубы. Это совершенно другой человек. Виттель, которая его брила, отходит с миской, наполненной пеной.
– Скажи что-нибудь, – просит его Хана. – Я тебя по голосу узнаю.
Яков громко смеется, по своему обыкновению откидывая голову назад.
Хана потрясена. Перед ней стоит Яков-мальчик, новый человек, словно бы обнаженный, всем собой наизнанку, безоружный. Она легонько касается его рукой, обнаруживающей поразительную гладкость этой кожи. Хана чувствует беспокойство – смутное, недоброе – и не может сдержать внезапных рыданий.
Лица должны оставаться скрытыми, в тени, думает она, подобно поступкам и словам.
До недавнего времени считалось, что чуму вызывает несчастливое расположение планет, думает Ашер. Он раздевается догола и задается вопросом, что делать с одеждой. Выбросить? Потому что если в нее впиталось дыхание больных, то теперь он может рассеять его по всему дому. А нет ничего ужаснее, чем впустить чуму в собственный дом.
Погода во Львове внезапно изменилась, из жаркой и сухой стала теплой и влажной. Повсюду, где только есть клочок земли или какой-нибудь гнили, вырастают грибы. Каждое утро в городе воцаряется туман, словно густая сметана, которую сдвигает с места и взбалтывает лишь уличное движение.
Сегодня он констатировал четыре смерти и посетил больных; он знает, что их количество будет увеличиваться. У всех одинаковые симптомы: водянистый понос, боли в животе и нарастающая слабость.
