Но когда продолжают умирать и крещеные, Яков перестает появляться на улице и исцелять прикосновением своих длинных пальцев. Рассказывают, что он поехал в Варшаву, к королю – попытаться получить землю для выкрестов. Но поговаривают также, что испугался чумы и вновь бежал в Турцию.
Так считает Ашер, думая о вчерашних смертях. Например, семья Майорковичей. В течение двух дней в его больнице умерли мать, отец и четыре дочери. Пятая угасает, настолько истощенная, что уже напоминает не человеческое дитя, а какой-то темный силуэт, дух, призрак. Шестая, самая старшая, семнадцатилетняя, говорят, поседела от горя.
Майорковичам устроили приличные похороны, христианские, с деревянными гробами и местом на кладбище за счет города. Их похоронили под новыми именами, к которым они не успели привыкнуть: Миколай Пётровский, Барбара Пётровская и их дочери – Виктория, Роза, Текла, Мария. Ашер старается запомнить: Срол Майоркович, Бейла Майоркович и Сима, Фрейна, Мася, Мириам.
Как раз сейчас, после похорон этих Майорковичей-Пётровских, он стоит у себя в прихожей и медленно снимает всю одежду. Скатывает в узелок и велит служанке сжечь. Может, смерть цепляется за пуговицы, швы брюк, воротник. Ашер входит в комнату, где лежит Гитля, совершенно голый. Она изумленно смотрит на него и разражается хохотом. Ашер ничего не говорит.
Однако ту маленькую худую девочку – одну из двух оставшихся в живых дочерей Майорковича – удается спасти. Это Элия, теперь ее зовут Саломея Пётровская. Ашер держит ее в больнице и хорошо кормит. Сначала жидкой рисовой кашей на воде, затем сам покупает для нее кур и велит варить бульон; собственноручно вкладывает мясо ей в рот, понемножку, маленькими кусочками. Девочка, завидев его, начинает улыбаться.
Одновременно Ашер пишет письмо старосте Лабенцкому и отдельно его жене. Через два дня получает из Рогатина ответ с разрешением привезти маленькую Саломею.
Почему он не написал об этом Рапапорту, в общину? Да, такая мысль у него была. Но, поразмыслив, Ашер решил, что маленькой Саломее будет лучше в имении Лабенцких, чем в доме богатого Рапапорта, даже если, что сомнительно, тот захотел бы взять ее к себе. Еврей – он сегодня богат и могуществен, а завтра беден и беспомощен; вот что Ашер за свою жизнь усвоил крепко-накрепко.
После Хануки и христианского Нового года, в начале января, Гитля рожает двух дочерей. В марте, когда сходит последний снег, Ашер и Гитля собирают свои пожитки и отправляются с детьми в Вену.
Ясновельможная пани, благодетельница, просвещенная моя кузина, хорошо, что Вы быстро уехали отсюда, потому что чума разгулялась вовсю и уже видны следы Госпожи Смерти, ступающей по улицам Львова. Но самое мучительное, что чума ополчилась на Ваших подопечных, поскольку среди них много бедных, недоедающих, и, несмотря на питание, которым их снабжает ксендз Микульский, и проявленную многими благородными людьми добрую волю, они по-прежнему терпят нужду, а потому более подвержены болезни.
Я также уже упаковал вещи и через несколько дней повезу Якова и его людей в Варшаву, где надеюсь немедленно встретиться с Вами, милостивая госпожа, и обсудить порядок наших действий. Хочу также поблагодарить Вас за щедрое вознаграждение, которое я получил за свои труды и которое Вы, благодетельница, сумели собрать для меня у других богатых людей. Насколько я понимаю, наибольшую щедрость проявил пан Яблоновский. Я отношусь к нему с огромным почтением и благодарностью, однако идея Парагвая под Буском меня не убеждает. Ваши подопечные, милостивая госпожа, не столь покорны, как парагвайские индейцы. И их религия, священные книги и обычаи древнее наших. При всем моем уважении, пану Яблоновскому следовало бы приехать в Иванье или сейчас провести некоторое время на Галицком предместье.
Я не берусь описать Вам все это дело, поскольку оно слишком меня угнетает. После смерти дочери Нахмана, теперь уже Петра Яковского, одной из первых жертв чумы, сразу заговорили, будто это новое еврейское проклятие, брошенное на неверных. Да еще эта стремительность, с которой оно действует… Из человека вытекает вода, и тело словно бы проваливается в самое себя, кожа сморщивается, а черты становятся острыми и хищными. Человек на протяжении двух дней слабеет и умирает. Нахман-Яковский, совершенно сломленный, погрузился в свою каббалу, что-то подсчитывает и пересчитывает, надеясь найти объяснение постигшему его несчастью.
