– Уходите отсюда. Мы еще поговорим об этом. Ни к чему не прикасайтесь. Меня ждет больной.
Смерть быстра и милосердна. Сначала болит голова, возникают тошнота и боли в животе, потом начинается понос и уже не прекращается. Тело высыхает, человек тает на глазах, теряет силы, а затем сознание. Это продолжается два или три дня, потом наступает конец. Сперва умер ребенок, затем братья и сестры этого ребенка, затем мать и, наконец, отец – все у Ашера на глазах. Так это началось. От них заразились другие приезжие.
Семейство, в которое его вызвали из-за водянки хозяина, благочестивые иудеи, расспрашивая о ситуации в городе, смотрят на него заговорщицки и по-своему гордятся тем, что у них – всего лишь водянка. Женщина в съехавшем набок чепце со значением приподнимает брови: это проклятие, мощный херем, брошенный на вероотступников. И оно действует. Бог наказывает предателей, оскверняющих собственное гнездо, раскольников, бесов.
– Долго его успех не мог продлиться, это все дьявольские силы. Откуда у него золото, экипажи с множеством лошадей, горностаи? Теперь Бог его хорошенько наказал. Вероотступники умирают от чумы один за другим. Это кара, – бормочет она.
Ашер отворачивается и смотрит на занавески, выцветшие и очень пыльные, так что узор почти невидим – вот, оказывается, какого цвета пыль. Ему вспоминается Пинкас, его вроде как тесть, и Ашер задается вопросом: что бы было, если бы ненависть могла превращаться в чуму. Таково действие херема? Ашер не раз видел, как проклятый человек вскоре становится беззащитным, слабым и больным, а когда проклятие снимают, выздоравливает.
Однако Ашер скорее позволил бы себя заразить, чем поверил в такие вещи. Он знает, что во всем виновата вода: достаточно одного зараженного колодца, чтобы убить целый город. Больные ее пьют, потом их инфицированные экскременты попадают в другие источники воды. Ашер пошел в ратушу и представил свои наблюдения: болезнь точно связана с колодцами и водой. Они признали его – еврея – правоту, приказали закупорить колодцы, и в самом деле, эпидемия вроде немного стихла. Но затем вспыхнула с новой силой, видимо, переместившись к другим источникам воды. Невозможно закрыть колодцы по всему Львову. Можно только надеяться, что по каким-то причинам некоторые люди не заражаются. Кто-то болеет недолго, легко и сам выздоравливает. А кто-то и вовсе не заболевает, словно бы неуязвим.
И наконец, пребывая в таком мрачном, смятенном состоянии духа, Ашер видит этого помазанника и может вволю на него насмотреться. С тех пор как в конце августа он появился во Львове, его часто видят – либо в пресловутой роскошной карете, либо когда тот расхаживает среди своих истощенных последователей, спящих под открытым небом. Видимо, не боится. Несмотря на теплую погоду, на нем высокая шапка, турецкая, и – тоже турецкое – пальто красивого зеленого цвета, словно вода в пруду или стекло, из которого делают аптечные склянки. Он напоминает огромную зеленую стрекозу, перелетающую с места на место. Подходит к больным, и тогда Ашер, если он здесь, молча уступает ему место. Тот кладет руки на лоб больного и сам закрывает глаза. Больной на седьмом небе – если еще в сознании. Недавно один из больных иудеев сам пошел в костел и потребовал, чтобы его крестили. Просьбу еврея поспешно исполнили, и ему сразу стало лучше. По крайней мере, так рассказывают на Галицком предместье. Возле синагоги рассказывают совсем иное: мол, тут же умер.
Ашеру приходится признать: этот Франк – мужчина красивый. Может быть, так когда-нибудь будет выглядеть его сын Самуил. Он совсем не против. Но не в красоте его сила. Ашер знает таких людей, многие магнаты, благородного происхождения, этим обладают – необъяснимой уверенностью в себе, не подкрепленной ничем, разве что неким внутренним центром тяжести, благодаря которому такой человек в любой ситуации чувствует себя королем.
С тех пор как этот чужак в городе, у Гитли сердце не на месте. Одевается, но на улицу не выходит. Некоторое время стоит у порога, потом раздевается и остается дома. Вернувшись, Ашер застает ее на диване. Живот у Гитли уже большой, круглый и твердый. Все тело кажется слегка опухшим, вялым. У Гитли постоянно плохое настроение, и она твердит, что умрет в родах. Злится на Ашера: мол, если бы не он и не беременность, она бы вернулась к отцу или снова ушла с этим Франком. Лежа вот так, в темноте, Гитля наверняка взвешивает все возможные, но не осуществленные версии своей жизни.
Во второй половине октября, когда становится прохладно, чума не уходит – напротив, набирает силу. Галицкое предместье опустело, неофиты нашли приют у соседей, в монастырях и фольварках. Ежедневно в соборе и костелах Львова совершается таинство крещения. Уже даже очередь возникла. Стóит кому-нибудь умереть, другие тут же изъявляют желание креститься.
