Хана и дети на время их отсутствия останутся под опекой пани Коссаковской. Она завтра пришлет за ними лошадей. Поедут также Лейбко Хирш из Сатанова – ныне Юзеф Звежховский – и его жена Анна. Фамилию дал ксендз, который их крестил; ее трудно выговорить. Остаются также Яков Шимонович, которого теперь называют Шимановским, оба Шора – Воловские – и реб Шайес, по-прежнему Рабинович, поскольку он пока не принял крещение.
Две группы смотрят друг на друга исподлобья, но только мгновение, потому что Яков приказывает им порыться в карманах и поискать монеты. Берет у каждого по одной, только большие золотые дукаты, пока не набирается двенадцать. Аккуратно кладет монеты на землю, в сухую траву. Топчет, едва не вдавливая в землю каблуком сапога. Потом снова собирает в кучку и топчет – все взирают на это молча, затаив дыхание. Что же это значит? Что Яков хочет им сказать? Теперь он велит подходить по очереди к монетам и втаптывать их, вдавливать в землю.
Вечером приходит к Якову Франтишек, то есть Шломо, и упрекает, что в Варшаву тот не берет ни его самого, ни его братьев.
– Почему? У нас там есть дела, и мы бы очень пригодились. Шляхтич и католик, я теперь имею совершенно другой вес. И голова на плечах есть.
– Мне твое шляхетство без разницы. Сколько ты за него отдал? – иронизирует Яков.
– Я был с тобой с самого начала, был самым верным, а теперь ты меня отстраняешь.
– Так надо, – говорит Яков, и на его лице появляется широкая, теплая улыбка. Как всегда. – Я не отстраняю тебя, дорогой брат, я оставляю тебе здесь власть над тем, что мы успели сделать. Ты идешь следом за мной, вторым, и должен присматривать за всем этим людом, который сейчас, точно домашнюю птицу, распихали по сараям и курятникам. Будешь за хозяина.
– Но ты идешь к королю… Без меня, без моих братьев. Почему?
– Это путешествие небезопасно, я беру его на себя.
– Но именно я с отцом и братьями, пока ты был в Турции…
– Я сидел, иначе меня бы убили.
– А теперь ты ставишь себя выше, хотя в соборе тебя с нами не было! – взрывается Шломо. Это на него не похоже, обычно он держит себя в руках.
Яков делает шаг вперед и хочет обнять Шломо-Франтишека Шора-Воловского, но тот выскальзывает из его рук и выходит, хлопнув дверью, которая еще долго со скрипом раскачивается на проржавевших петлях.
Через час Яков зовет к себе Гершеле, то есть Яна. Велит принести вина и жареного мяса. Нахман Яковский, который пришел поговорить с Яковом, застает у его дверей Хану. Хана шепотом сообщает, что Господин надел тфилин и теперь они с Гершеле совершают тайный обряд, называемый вношением Торы в уборную.
– С Яном, – мягко поправляет ее Нахман.
Разве каждое живое существо не имеет своего собственного, неповторимого и уникального призвания, которое является совершенно особенным, и только это существо может его выполнить? То есть ответственно за эту единственную задачу на протяжении всей своей жизни и не должно упускать ее из виду. Я всегда так думал, но события, наступившие после нашего львовского предприятия, казались мне настолько внезапными, что на протяжении долгого периода я не умел не только записать их, но даже выстроить в своей голове. Да и сейчас, начав молиться, я лишь плачу и слезы наворачиваются на глаза, потому что, хотя время идет, моя боль ничуть не уменьшается. Реб Мордке умер. Гершеле мертв. Умерла моя дочь, только что родившаяся.
Если бы моя дочь Агнешка была человеком счастливым и воплотившимся, я бы, наверное, не так отчаивался. Если бы реб Мордке увидел счастливые годы спасения, я бы так не скорбел. Если бы Гершеле успел устать от жизни и все испытал, я бы не плакал о нем. А я стал первым человеком, которому пришлось столкнуться с чумой, потому что она коснулась меня самого, потому что коснулась долгожданного ребенка. А ведь я был избранным! Как такое могло случиться?
Перед тем как отправиться в путь, мы устроили небольшое торжество, хоть и не такое радостное, каким оно могло бы быть, поскольку из-за чумы Яков объявил пост. Наш старый реб Моше из Подгайцев, великий чудотворец и мудрец, взял в жены молодую девушку, осиротевшую во время чумы, – Терезу, прежде Эстер Майоркович. Этот был жест доброго человека, поскольку ее выжившую сестру уже забрал пан Лабенцкий, крестный реб Мордке, и теперь они обе носят одну фамилию – Лабенцкие. На тот единственный вечер пост отменили, но все равно трапеза была скромной: немного вина, хлеба и жирного бульона. Невеста все время плакала.
