На свадьбе Яков объявил, что едет в Варшаву к королю, а потом благословил жениха и невесту, и все видели: он – выше всех и берет на себя всю нашу растерянность, наши боль и гнев. Я быстро заметил, что есть недовольные. Особенно братья Воловские, сидевшие рядом с Валентием Крысинским, сыном Нуссена, смотрели исподлобья, поскольку им предстояло остаться во Львове, и я почувствовал, что за свадебным столом одни напирают на других, происходит какая-то незримая борьба, словно бы над головами гостей, над головами истощенной невесты, едва избежавшей смерти, и престарелого жениха шла драка за власть над душами. Больше же всего в этом было страха, а от страха – известное дело – люди кидаются друг на друга, желая свалить на кого-нибудь все совершающееся зло.
Через несколько дней мы уже были в пути, и верно написано в мидраше «Шохар-Тов», параграф 31, будто четыре вещи ослабляют человека: голод, путешествия, пост и власть. Да, мы позволили себя ослабить. Хотя на сей раз голод во время путешествия нам не грозил, потому что нас принимали в господских усадьбах или плебаниях – как обращенных евреев, спокойных и добрых, почти как кающихся злодеев, а мы, не особенно раздумывая, охотно согласились играть эту роль.
Мы выдвинулись из Львова в Варшаву 2 ноября: три экипажа, и еще несколько человек ехали верхом, в том числе Моливда в качестве нашего проводника и стража. Он красноречиво представлял нас там, где мы оказывались, всякий раз не так, как нам бы хотелось. Но уже на следующий день мы так себя и чувствовали, как говорил о нас Моливда, этот Антоний Коссаковский, которого – как я теперь думаю – мне так и не удалось раскусить и о котором я никогда не знал, говорит он серьезно или шутит.
Когда мы приехали в Красныстав, где сняли на ночь целую корчму, Моливда сказал, что с Яковом хочет встретиться один польский господин и что слава Якова, великого мудреца, дошла и сюда. И что этот господин – тоже мудрец и он придет к нам сюда. Поэтому Яков, несмотря на усталость, не снял дорожное платье, а лишь набросил на плечи подбитое мехом пальто и стал греть руки у очага, потому что днем шел дождь и откуда-то с востока, от полесских болот, тянуло пронизывающим холодом. Мы легли вповалку в самой большой комнате, на матрасах, от которых пахло свежим сеном. В комнате было темно и полно дыма. Хозяин корчмы, христианин, все свое семейство согнал в одну комнатку и не разрешал детям из нее выходить, поскольку, не разглядев, принял нас не за иудеев, а за знатных гостей. Но замурзанные детишки все равно подглядывали в огромные щели, которых было множество. Однако когда наступил ранний зимний вечер, они исчезли – вероятно, сморил сон.
Лишь около полуночи вбежал Ицек Минкевицер, стоявший на страже, и сказал, что приехал какой-то экипаж. Поэтому Яков уселся на скамью, словно на трон, так, чтобы полы пальто открывали меховую подкладку.
Вошел сначала еврей в ермолке, невысокий и довольно жирный, но уверенный в себе и даже дерзкий. За его спиной на пороге стояли рослые крестьяне, вооруженные. Еврей ничего не говорил, только водил глазами по комнате, потом наконец, спустя долгое время, заметил Якова и кивнул ему.
«Кто ты?» – спросил я, не выдержав затянувшегося молчания.
«Шимон», – ответил человек. Голос у него был звучный, не подходящий к его округлой фигуре.
Он вернулся к двери и спустя мгновение привел маленького, сморщенного старого еврея, похожего на раввина. Еврей был крошечный. Из-под меховой шапки сверкали темные, пронзительные глаза. Он подошел прямо к Якову, и тот, удивленный, встал; человечек обнял его, как хорошего знакомого. Только бросил подозрительный взгляд на стоящего в углу со стаканом вина Моливду.
«Это Марцин Миколай Радзивилл»[169], – сказал Шимон, не называя никаких титулов.
На мгновение воцарилась тишина, и все мы стояли неподвижно, потрясенные визитом и радушием такого могущественного гостя. Ранее мы уже слыхали об этом магнате, якобы обратившемся в иудейскую веру, хотя сами иудеи относились к нему весьма подозрительно, поскольку он держал дома гарем и был известен своими странными поступками. Яков также был изумлен поведением Радзивилла, но, по своему обыкновению, не подал виду, с радостью обнял его в ответ и пригласил сесть рядом. Принесли свечи, и теперь лица обоих были хорошо освещены. Свет раскололся на множество мелких пятен, испещривших изрезанное морщинами лицо магната. Шимон, словно сторожевой пес, встал у двери, а крестьянам приказал выставить стражников вокруг корчмы; в ходе беседы быстро выяснилось, к чему вся эта конспирация.
Радзивилл находился – как он сам сказал – под домашним арестом. За поддержку евреев, по его словам, и здесь он инкогнито, прибыл, узнав, какой славный и ученый гость проезжает через Красныстав. Сам Радзивилл в Красныставе оказался случайно, потому что вообще-то находится в заточении в Слуцке. Затем он наклонился к Якову и что-то шептал, долго и медленно, будто декламируя.
