Я был погружен в глубокую печаль, устал после прошлой ночи, и это нападение, во время которого многие оказались ранены (у меня была рассечена бровь и на голове образовалась большая шишка, с тех пор меня стали мучить частые головные боли), весьма нас удручило; так мы добрались до Люблина. Но худшее ждало нас вечером, когда, благодаря усилиям Моливды и Коссаковской, мы уже устроились во дворце воеводы. Ибо оказалось, что реб Мордке заболел и у него те же симптомы, что и у других больных во Львове. Мы поместили его в отдельную комнату, но он не хотел лежать и уверял, что не мог заболеть. И всякий раз, когда кто-нибудь пытался от него отойти, Яков велел вернуться и сидеть рядом, и сам заботился о старике и подавал ему воду, хотя тот слабел на глазах.
Гершеле, по-женски ласковый и испытывавший потребность помогать ближним, самоотверженно ухаживал за больным. Я метался по Люблину в поисках бульона и куриной грудки. Реб Мордке, несмотря на слабость, очень хотел увидеть Люблин – в юности он здесь учился и сохранил множество воспоминаний. Поэтому мы с Гершеле отвезли его в город и медленно вели по улицам, до самого еврейского кладбища, где лежал его учитель. Когда мы шли среди могил, реб Мордке указал на одну из них, красивую, совсем свежую.
– Вот такая мне по душе, – сказал он. – Такую я хочу.
Мы тогда оба его отругали и посмеялись: мол, не время мечтать о могилах. Мы ведь исключены из законов смерти. Так запальчиво, со слезами на глазах рассуждал Гершеле. Я в это никогда не верил, это единственное, что я могу о себе сказать. Но Гершеле – да; и многие наши тоже. А может, и я верил, как все остальные? Все постепенно изглаживается из моей памяти. На обратном пути мы уже почти несли ослабевшего реб Мордке.
И в ту люблинскую ночь мы сидели со стариком во дворце воеводы, заброшенном, сыром и грязном. Штукатурка обваливалась от сырости, ветер задувал в щелястые окна. Мы бегали на кухню за горячей водой, но кровавый понос не проходил, и реб Мордке слабел с каждой минутой. Он попросил дать ему трубку, но уже не мог курить, просто держал в руках, и угасающий жар согревал его холодеющие пальцы. Все украдкой поглядывали на Якова – что он скажет. И сам реб Мордке смотрел на него выжидающе: как он его станет спасать от смерти? Ведь реб Мордке долгие годы был самым верным последователем Якова, начиная с солнечной Смирны, пропахших морем Салоников: человек, подобный ему, уже крещенный, не может умереть.
На вторую ночь Яков вышел один в мокрый двор и отсутствовал два часа; вернулся замерзший, бледный и рухнул на кровать. Я был рядом.
«Где ты был? Реб Мордке умирает», – сказал я укоризненно.
«Я не сумел побороть его», – сказал Яков словно бы сам себе, но я хорошо его слышал. И я, и Ицек Минковский, который уже всерьез опасался, что Якова похитили.
«О ком ты говоришь?! – воскликнул я. – С кем ты сражался? Кто здесь был? Ведь стража воеводы начеку…»
«Ты знаешь кто…» – сказал Яков, и меня пробрала холодная дрожь.
Той же ночью под утро реб Мордке умер. Мы сидели с ним до полудня, оцепеневшие. Гершеле сперва странно засмеялся, говорил, что так оно и должно быть: сначала человек умирает, а потом оживает. Что это просто занимает некоторое время: надо, чтобы смерть состоялась, иначе никто не поверит в воскресение. Наверное, иначе невозможно было бы удостовериться, что кто-то бессмертен. Я разозлился и сказал ему: «Ну и дурак же ты». О чем теперь глубоко сожалею. Потому что он вовсе не был дураком. Я тоже был убежден, что это не по-настоящему, что вот-вот произойдет что-то необыкновенное, такое же необыкновенное, как время, в которое мы живем, и такое же необыкновенное, как мы сами. И еще Яков: его шатало, на лице выступил пот, глаза были прикрыты, а в них какой-то темный свет. Он почти не говорил, и я осознал, что сейчас над нашими головами столкнулись великие силы, они борются, темная и лучезарная, как в грозовом небе, когда черные облака вытесняют лазурь и теснят солнце. Мне уже казалось, будто я слышу этот чудовищный скрежет – словно бы мрачный низкий рокот. И вдруг мой взгляд последовал за этим звуком, и я увидел нас, сидящих вокруг смертного одра реб Мордке, подавленных и плачущих. И мы были похожи на те хлебные фигурки на досках Хаи, смешные и уродливые.
Мы не выиграли у смерти, на этот раз – нет.
