На третий день состоялись торжественные похороны. Мы вынесли открытый – по католическому обычаю – гроб и поставили его на богато украшенную повозку. А поскольку по городу распространились слухи о том, что это был великий еврейский мудрец, пришедший креститься, собралась огромная процессия, в том числе цеховые братства с трубами, монахи и толпы простого люда, которому стало любопытно, как будут хоронить выкреста в освященной земле. Люди горько плакали, непонятно почему, ведь они не знали покойного и плохо себе представляли, кем он был. Когда в костеле местный епископ читал проповедь, плакали все, потому что много раз прозвучало слово «тщетно», а оно, пожалуй, даже хуже слова «смерть». И я плакал, потому что меня охватило отчаяние, какое-то извечное сожаление, и только тогда я смог оплакать свою маленькую дочь и всех своих умерших.
Я помню, что рядом со мной стоял Гершеле и спрашивал, что значит это польское слово: «тщета». «Красивое», – сказал он.
Это когда все усилия впустую, когда строишь на песке, когда черпаешь воду ситом, когда с трудом заработанные деньги оказываются фальшивыми. Вот это и есть тщета. Так я ему объяснил.
Когда мы выходили из костела, на улице было уныло и туманно. Ветер поднимал с земли грязные желтые листья, которые набрасывались на нас, точно диковинные летучие мыши. И я, всегда такой внимательный к знакам, которые посылает нам Бог, не понял тогда, чтó он пытается нам сказать. Я увидел заплаканное лицо Якова, и эта картина произвела на меня такое впечатление, что ноги у меня подкосились и я не мог идти. Я никогда не видел его плачущим.
Когда мы возвращались домой после похорон, Яков велел нам взяться за длинные полы его турецкого платья и держать, будто это крылья. Так мы и сделали; сосредоточились на этом жесте, словно слепцы, наперекор скорби и проливному дождю, который нас хлестал. Мы протискивались к этому пальто, всем хотелось подержаться за него хотя бы мгновение, так что мы менялись всю дорогу от кладбища до дворца воеводы. Прохожие расступались перед нами – странными, словно насекомые, людьми с лицами, мокрыми от слез. «Кто это такие?» – шептали они, когда, цепляясь за пальто Якова, мы шли по узким улочкам к особняку. Чем больше они нам дивились, чем более удивленно смотрели, тем было лучше. Нас отделяли от них наше отчаяние, наш траур. Мы снова были другими. И это было правильно. В том, чтобы быть чужим, есть нечто притягательное, блаженное, сладостное. Хорошо не понимать язык, не понимать обычаи, скользить, точно призрак, среди других, далеких и неузнаваемых. Тогда пробуждается особая мудрость – способность угадывать, улавливать вещи неочевидные. Пробуждаются ум и проницательность. Человек чужой обретает новую точку зрения и становится, нравится ему это или нет, своеобразным мудрецом. Кто заставил нас всех поверить, что быть своим – так уж хорошо и замечательно? Только сторонний человек действительно понимает, чтó такое мир.
Через день после похорон реб Мордке умер Гершеле. Незаметно и быстро, как кролик. Яков заперся в своей комнате и не выходил два дня. Мы не знали, что делать. Я скребся в дверь и просил его хотя бы подать голос. Я знал, что он очень любил Гершеле, так же как и Госпожу, хотя это был обыкновенный добрый мальчик.
Во время похорон Яков подошел к самому алтарю, опустился на колени и вдруг запел в полный голос: Signor Mostro abascharo, то есть «Наш Господь нисходит», тот гимн, который поют в тревожные моменты. И мы, опустившись за его спиной на колени, сразу же присоединили к нему свои сильные голоса. А последние слова прервали рыдания, и кто-то, наверное Матушевский, запел наш священный гимн, «Игадель»:
– Нон ай отро коммемету, – присоединился к нему Яков на древнем языке. Что означает: «Нет никого, кроме Тебя».
В наших голосах звучало отчаяние, пение заполняло костел, поднималось к его сводам и возвращалось умноженным, будто целая армия пела на этом странном языке, который никто здесь знать не мог и в котором сейчас звучали звуки иного мира. Мне вспомнились Смирна, порт, соленый морской воздух, запахло пряностями, какие здесь, в люблинском костеле, никому и не снились. Сам костел, казалось, удивленно замер, и пламя свечей перестало мерцать. Монах, раскладывавший цветы у бокового алтаря, теперь стоял у колонны и смотрел на нас с таким выражением лица, словно видел призраков. На всякий случай он незаметно перекрестился.
Наконец все вместе, так громко, что, казалось, дрожали цветные стеклышки в витражах костела, мы стали молиться на идише, чтобы Бог протянул нам руку помощи на чужой земле, в краю Исава, нам, детям Иакова, заблудившимся в тумане, дожде и этой страшной осени 1759 года, после которой нас ждала еще более страшная зима. В тот вечер я это понял. Что мы делаем первый шаг в пропасть.
