Денег не было, и эта салоникская зима осталась в моей памяти как нищая и голодная. Чтобы хоть что-то положить в рот, мы часто побирались, как это делали здесь многие ученые люди. Я всегда старался просить милостыню спокойно и вежливо, а Яков пользовался совсем другими методами. Однажды, незадолго до праздника Пасхи, мы зашли к одному еврею, который держал кассу для бедных. Я заговорил с ним первым, мы всегда так делали: я шел вперед, потому что вроде умел складно говорить и находил аргументы, благодаря которым производил впечатление мужа ученого и заслуживающего доверия. Итак, я сказал, что мы прибыли из проклятого края, где евреи больше всего пострадали от ужасных преследований и где царит страшная бедность, а климат неблагоприятен и враждебен, зато люди доверчивы и преданы своей вере… Так я говорил, пытаясь вызвать у него жалость, но он даже не взглянул на меня.
«У нас достаточно своих нищих, чтобы еще и чужаков кормить».
А я ему:
«В наших краях даже чужакам всегда приходят на помощь».
Тот человек ухмыльнулся и впервые посмотрел мне в лицо:
«Чего ж вы притащились сюда и покинули эту чудесную страну, если там было так хорошо?»
Я уже собирался как-нибудь ловко ему ответить, но Яков, до сих пор спокойно стоявший за моей спиной, оттолкнул меня и заорал:
«Как ты смеешь спрашивать, зачем мы ушли из своей страны, гнида?!»
Тот отступил, испугавшись его тона, но ничего не сказал, да Яков бы и не позволил, потому что, склонившись над ним, закричал:
«А почему патриарх Иаков вышел из своей страны и отправился в Египет?! В конце концов, именно поэтому возник Песах! Если бы он не покинул свою страну, у тебя, оборванец, не было бы сейчас праздника, а нам не понадобилась бы праздничная еда!»
Человек так испугался, что моментально дал нам несколько левов и, вежливо извинившись, проводил до дверей.
Может, и хорошо, что все так случилось, потому что голод и нищета той зимы заставили наш разум сосредоточиться и обострили наши чувства. Но не было такой силы, которая смогла бы потушить пламя Якова. Он – мы не раз имели тому подтверждение – даже в самых тяжелых условиях продолжал сверкать подобно драгоценному камню. Даже когда, одетые в лохмотья, мы просили милостыню, в нем ощущалось чувство собственного достоинства, и любой встречный понимал, что имеет дело с человеком особенным. И боялся Якова. Странно, но мы не умерли от этих невзгод, а начали привыкать. Будто облачились в эти нищету, холод и несчастье. Особенно Яков – в обличье озябшего оборванца он вызывал большее сочувствие, но и большее уважение, нежели представая перед людьми самодовольным и богатым хахамом.
И вновь случилось чудо: слава Якова в Салониках сделалась столь велика, что в конце концов явились сами сподвижники Кунио, на сей раз решив подкупить Якова. Дать ему денег, чтобы он либо присоединился к ним, либо покинул город.
«Теперь вы пришли?! – воскликнул Яков с горечью. – Поцелуйте себя в задницу. Слишком поздно».
В конце концов враждебность по отношению к нему настолько возросла, что Яков перестал ночевать дома. А случилось так после того, как он уступил свою постель греку, еще желавшему торговать с нами камнями. Сам Яков лег на кухне, так, по крайней мере, он всем рассказывал. Я-то отлично знал, что он отправился к одной вдове, часто оказывавшей поддержку как его финансам, так его телу. Ночью кто-то ворвался в дом, и грека под одеялом зарезали. Убийца исчез, будто тень.
Этот инцидент так напугал Якова, что он на время перебрался из Салоников в Ларису, а мы делали вид, что он живет дома. В первую же ночь после его возвращения наши враги снова сговорились и устроили засаду.
С тех пор Яков ночевал все время в разных местах, а мы стали опасаться за свою жизнь и здоровье. Выхода не было, мы решили покинуть Салоники и вернуться в Смирну, оставив этот город на откуп злу. Хуже всего было то, что всяческих бед желали Якову именно свои. Теперь уже и он сам не думал о них ничего хорошего и презирал. Сказал, что они обабились и из всего, чему учил их Барухия, сохранили лишь склонность к содомии.
Когда мы приняли решение бежать из Салоников и уже начали собираться в путь, Яков вдруг заболел. Его тело покрылось язвами, кожа сходила кровавыми клочьями, а сам он выл от боли. Какая болезнь возникает так внезапно, так неожиданно и принимает такие формы? Первое, что всем приходило в голову, – проклятие. И Яков тоже так думал. Должно быть, последователи Кунио наняли какого-нибудь колдуна – впрочем, таковые имелись и среди них самих, – и тот проклял соперника.
