Оно прижималось к окну: его тело было таким широким, что заслоняло свет, его ужасающая, отвратительная морда пачкала покрытое каплями оконное стекло. И тут существо разбило его, не обращая внимания на впившиеся в плоть осколки. Оно чуяло детское мясо. Оно хотело детского мяса. Оно обязано было его
Оно обнажило клыки в широкой ухмылке и безобразно рассмеялось. С его пасти свисали нитки слюны, а оно все размахивало когтистой лапой, словно кошка, которая пытается выудить забившуюся в коробку мышь, тянулось все дальше и дальше, все ближе к лакомству.
Потеряв терпение, тварь прекратила вылавливать их и начала ломать окно, чтобы забраться внутрь. Гвен распахнула дверь в холл. Заперла ее за собой, слыша, как в кухне бьется посуда и трещит дерево, и стала приваливать к двери всю стоявшую в холле мебель. Столы, стулья, вешалку – хоть она и знала, что все это разлетится в щепки за пару секунд. Амелия сидела на полу, где ее оставила Гвен. Ее лицо, по счастью, было лишено всяких эмоций.
Ладно, она сделала все возможное. Теперь наверх. Она подхватила дочь, вдруг ставшую легкой, как пушинка, и побежала по лестнице, преодолевая по две ступени за раз. На середине пути шум внизу внезапно прекратился.
На нее вдруг обрушились сомнения в реальности происходящего. Она стояла на площадке, вокруг было тихо и спокойно. На подоконниках медленно оседала пыль, увядали цветы; незаметная домашняя рутина шла своим чередом, словно все было в порядке.
– Почудилось, – сказала она. Боже, ну конечно – почудилось.
Гвен села на кровать, которую уже восемь лет делила с Дэнни, и попыталась собраться с мыслями.
Она видела какой-то гнусный менструальный кошмар, извращенную, вышедшую из-под контроля фантазию. Она положила Амелию на розовое ватное одеяло (Дэнни ненавидел розовый цвет, но терпел из-за нее) и погладила девочку по липкому лбу.
– Почудилось.
Тут в комнате потемнело, и она подняла голову, уже зная, что увидит.
В проеме верхних окон повис, словно акробат, он, ее кошмар – его по-паучьи длинные лапы цеплялись за раму, сжимались и разжимались отвратительные зубы, глаза жадно пожирали ее испуг.
Стремительно подхватив с постели Амелию, она метнулась к двери. Позади посыпалось стекло, и в спальню ворвался порыв холодного ветра. Оно внутри.
Гвен бросилась через площадку к ступеням, но оно отставало лишь на долю секунды – вот оно уже в дверях, с распахнутой пастью, огромной, словно яма. Гигантская в сравнении с тесной площадкой тварь заухала, предвкушая, как выхватит из ее рук свое притихшее лакомство.
Гвен не могла ни убежать, ни дать отпор. Оно нагло потянулось к Амелии, потащило ее на себя.
Почувствовав на себе его руки, девочка закричала и оцарапала четырьмя пальцами щеку матери, пытаясь за нее ухватиться.
От этого зрелища у Гвен пошла кругом голова, она пошатнулась и потеряла равновесие на краю лестницы. Падая спиной вперед, она смотрела, как одеревеневшее, залитое слезами личико Амелии разрывают ряды зубов. Потом она ударилась головой о перила и сломала шею. Последние шесть ступеней по лестнице катился уже ее труп.
К раннему вечеру уровень дождевой воды слегка упал, но спонтанно возникшее в нижней части улицы озерцо все еще скрывало дорогу под несколькими дюймами воды. Спокойная гладь отражала небо. Миленько, но неудобно. Преподобный Кут тихо напомнил Деклану Юэну сообщить в окружной совет о затоплении дренажных канав. Напомнил уже в третий раз – и Деклан залился краской.
– Прошу прощения, я…
– Хорошо. Все в порядке, Деклан. Однако нам действительно стоит их очистить. – Безучастный взгляд. Мгновение. Мысль.
– Разумеется, осенние листопады снова их забьют.
Кут небрежно поводил в воздухе рукой, обозначив этим свое мнение: не так уж и важно, когда совет очистит канавы и очистит ли вообще, – а потом мысль испарилась. Имелись дела и более насущные. Во-первых, воскресная проповедь. Во-вторых, причина, по которой прошлым вечером ему так и не удалось толком эту проповедь написать. Сегодня в воздухе чувствовалась тревога, и все обнадеживающие слова, которые он выводил на бумаге, появлялись на ней через силу. Кут подошел к окну, потом вернулся к Деклану, потер руки. Они чесались – наверное, очередной приступ экземы. Если бы он мог выговориться, найти слова, чтобы описать свою беду. За все сорок пять лет его жизни ему ни разу еще не было настолько тяжело общаться – и ни разу за все эти годы не было так важно поговорить.
– Мне пора? – спросил Деклан.
Кут покачал головой.
– Задержитесь ненадолго. Будьте так добры.
Он обернулся к жезлоносцу, Деклану Юэну. Тому было двадцать девять, но выглядел он гораздо старше: мягкие, невыразительные черты лица, слишком рано начавшие выпадать волосы.
