Кут нахмурился – что-то привлекло его внимание, какое-то движение под деревьями в дальнем конце церковного дворика. В лунном свете все казалось черно-белым. Черные тисы, серые камни, лепестки хризантем, словно белые брызги на могилах. И черный из-за тени тисов, но четко очерченный силуэт у мраморной гробницы. Силуэт гиганта.
Кут на ватных ногах вышел из дома.
Гигант был там не один. Кто-то стоял перед ним на коленях – он был меньше, больше похож на человека, его запрокинутое лицо светилось в лучах луны. Это был Деклан. Даже издалека было понятно, что он улыбается своему господину.
Кут хотел подойти ближе, отчетливее разглядеть свой кошмар. На третьем шаге под его ногой зашуршал гравий.
Кажется, гигант в тенях шевельнулся. Повернулся посмотреть на него? У Кута сжалось сердце. Нет, пусть он окажется глухим – прошу тебя, Господи, не дай ему меня увидеть, сделай меня невидимым.
Очевидно, его молитвы были услышаны. Гигант ничем не показал, что заметил его приближение. Собравшись с духом, Кут дошел до могильных камней, пробираясь перебежками от гробницы к гробнице и едва дыша. Теперь он был в нескольких футах от происходящего и видел, как существо склонило голову к Деклану, слышал утробный звук, идущий из глубины его глотки, – словно по камню водили наждачной бумагой. Но это было еще не все.
Облачение Деклана испачкалось и порвалось, он оголил худую грудь. Лунный свет очертил его грудину, ребра. Его позу и вид нельзя было спутать ни с чем. Обожание – неприкрытое и простодушное. Кут услышал плеск; он сделал еще шаг и увидел, что гигант направляет на приподнятое лицо Деклана блестящую струйку мочи. Она лилась в слегка приоткрытый рот, бежала по голой груди. В глазах принимающего крещение Деклана ни на миг не угасал огонек радости – напротив, он водил головой из стороны в сторону, стараясь выпачкаться окончательно.
Ветер донес до Кута запах мочи существа. Запах едкий и отвратительный. Как мог Деклан стерпеть на себе и каплю этой жидкости, а тем более купаться в ней? Кут хотел закричать, прекратить этот разврат, но фигура чудовища казалась ужасающей даже в тени тиса. Оно было слишком высоким и широкоплечим для человека.
Кут не сомневался: это было чудовище Дикой чащи, которое пытался описать ему Деклан, – пожиратель детей. Догадывался ли Деклан, восхищаясь этим монстром, какую власть тот получит над его разумом? Знал ли заранее, что, если чудовище заявится сюда за ним, он встанет перед ним на колени, назовет его Богом (до Христа, до завоевателей – так он сказал), даст ему опорожниться на себя и станет ему улыбаться?
Да. О да.
Ну так пусть наслаждается моментом. Не стоит рисковать ради него головой, думал Кут, он там, где и хотел быть. Он очень медленно пошел обратно к ризнице, все еще не отрывая взгляда от теряющего свою святость священника перед ним. Крестившая его струйка иссякла, но в сложенных лодочкой ладонях Деклана еще оставалась жидкость. Он поднес руки ко рту и выпил ее.
Кут не смог сдержаться – его стошнило. На мгновение он зажмурился, не желая смотреть на зрелище перед собой, а когда открыл глаза, скрытая в тени голова уже повернулась к нему и смотрела на него горящими в темноте глазами.
– Господь всемогущий.
Оно его заметило. На этот раз точно заметило. Оно зарычало, форма головы в темноте поменялась – открылась до ужаса широкая пасть.
– Христос милосердный.
Оно уже бежало на него, ловкое, как антилопа. Его последователь безвольно повалился под дерево. Кут повернулся и побежал, побежал так быстро, как не бегал уже много лет, перескакивая на ходу могилы. Всего несколько ярдов – и дверь, сулящая призрачную безопасность. Может быть, ненадолго, но это даст ему время подумать, найти оружие. Беги, старый ты говнюк. Беги, Христа ради. Еще четыре ярда.
Беги.
Дверь открыта.
Уже почти. Еще ярд…
Он перепрыгнул порог и, развернувшись на каблуках, захлопнул дверь перед носом у своего преследователя. Но нет! Мозготряс просунул в щель руку, руку в три раза больше человеческой. Он с безжалостным рыком зачерпнул пустоту, пытаясь схватить Кута.
Кут всем весом навалился на дубовую дверь. Обитое железом дерево впилось Мозготрясу в предплечье. Рык сменился воем: по всему Зилу прокатился вопль злобы и боли.
Он взрезал ночной воздух северной дороги, где соскребали и паковали в пластиковые мешки останки Гиссинга и его водителя. Отразился эхом от белоснежных стен часовни Упокоения, где уже начали гнить Дэнни и Гвен Николсоны. Его было слышно и в спальнях Зила, где спали в обнимку семейные пары – может быть, отлеживая руки под тяжестью любимых; где старые супруги лежали без сна, изучая трещины в потолке; где младенцы плакали по материнскому чреву, а дети постарше видели его во сне. Он звучал снова и снова, а Мозготряс все продолжал ломиться в дверь.
