Нет наслаждения равного ужасу. Если бы вы могли невидимыми сесть между двумя собеседниками в любом поезде, зале ожидания или офисе, то, несомненно, услышали бы, как время от времени их разговор заходит об ужасе. Разумеется, на первый взгляд беседа касалась бы совершенно иных тем: они бы обсуждали состояние государства, лениво трепались о смерти на дорогах, о растущих ценах на услуги дантистов; но если ободрать все метафоры, все намеки, то вот он, ужас, угнездился в сердце любой дискуссии. Мы не говорим о природе Бога или о возможности вечной жизни, нет, мы с радостью размышляем о банальностях невзгод. И этот синдром не знает границ: в сауне и в университетской аудитории повторяется один и тот же ритуал. Как язык постоянно тыкается в больной зуб, так и мы, снова и снова и снова, возвращаемся к нашим страхам, говорим о них с радостью голодного человека, который сидит перед тарелкой, до краев наполненной горячей едой.
Когда он еще учился в университете и боялся говорить, Стивена Грейса учили рассказывать о том, почему ему страшно. И не просто рассказывать, а анализировать, рассекать каждое нервное окончание в поисках даже самых малых страхов.
В этих изысканиях его вел учитель: Куэйд.
То была эпоха гуру, их золотая пора. В университетах по всей Англии юные женщины и мужчины направо и налево искали людей, чтобы пойти за ними, как ягнята; Стив Грейс оказался лишь одним из многих. Ему просто сильно не повезло: его мессией стал Куэйд.
Они встретились в студенческой комнате отдыха.
– Меня зовут Куэйд, – сказал человек, который сидел за стойкой рядом со Стивом.
– О.
– А ты…
– Стив Грейс.
– Да. Ты же ходишь на лекции по этике?
– Точно.
– И я не видел тебя на других семинарах или лекциях по философии.
– Это мой дополнительный курс. Сам-то я с отделения английской литературы. Но или так, или целый год учить древнескандинавский, а это вообще не мое.
– И поэтому ты остановился на этике.
– Да.
Куэйд заказал себе двойной бренди. Он не выглядел настолько зажиточным, а двойной бренди серьезно подточил бы бюджет Стива на всю следующую неделю. Но Куэйд быстро опустошил бокал и заказал еще один.
– А ты что пьешь?
Стив растягивал полпинты уже теплого лагера, надеясь протянуть с ним целый час.
– Да мне ничего не надо.
– Нет, надо.
– Да все в порядке.
– Еще один бренди и пинту лагера моему другу.
Стив не смог противиться такой щедрости. Полторы пинты в некормленом организме безмерно помогли бы ему пережить скуку от предстоящего семинара на тему «Чарльз Диккенс как социальный аналитик». От одной только мысли о нем Стив сразу начал зевать.
– Кто-то должен написать кандидатскую об алкоголе в контексте социальной активности, – Куэйд где-то секунду задумчиво смотрел на бокал с бренди, а потом осушил его одним глотком. – Или забвения.
Стив присмотрелся к новому знакомому. Самому Стиву было двадцать, а Куэйд казался лет на пять старше. Его гардероб сбивал с толку. Потрепанные кроссовки, плисовые брюки, серовато-белая рубашка, явно видавшая лучшие времена; а поверх всего этого невероятно дорогой черный кожаный пиджак, который на высокой тощей фигуре Куэйда висел как на вешалке. Лицо у Куэйда было длинным и непримечательным; молочно-голубые глаза казались настолько бледными, что радужка как будто растворялась в белках, и за стеклами тяжелых очков виднелись лишь булавочные проколы зрачков. Полные губы, как у Мика Джаггера, но тоже бледные, сухие и без всякой чувственности. Светло-каштановые волосы.
Стив решил, что Куэйд смахивает на голландского продавца дури.
И он не носил значков. Среди студентов они были настоящей манией, и без них Куэйд выглядел голым, никак не указывая на то, что ему нравится. Кем он был? Геем, феминистом, агитатором за спасение китов или фашистом-вегетарианцем? Чем он увлекался, черт побери?
– Тебе надо было взять курс древнескандинавского, – сказал Куэйд.
– Почему?
– Там люди не заморачиваются, даже работы не проверяют.
Стив об этом никогда не слышал. Куэйд же продолжил своим монотонным голосом:
– Они их просто в воздух подбрасывают. Текстом вверх – значит будет пять, текстом вниз – четыре.
А, это была шутка. Куэйд проявил остроумие. Стив попытался засмеяться, но сам Куэйд даже не улыбнулся собственной остроте.
– Надо было древнескандинавский взять, – повторил он. – Кому вообще нужен епископ Беркли? Или Платон. Или…
– Или?
– Да все это одно дерьмо.
– Да.
– Я за тобой наблюдал, на философии…
Куэйд сразу заинтересовал Стива.
– …и ты никогда ничего не записываешь, так ведь?
– Не записываю.
– Я решил, что ты либо исключительно уверен в себе, либо тебе совершенно наплевать.
– Ни то ни другое. Я просто ничего не понимаю.
Куэйд хмыкнул и вытащил пачку дешевых сигарет. Опять же так никто не поступал. Ты курил «Голуаз» или «Кэмел», либо не курил вообще.
– Тебя там учат не настоящей философии, – сказал Куйэд с явным презрением в голосе.
– Да?
– Нам по крупицам скармливают Платона или Бентама – без всякого реального анализа. Конечно, она того же окраса. И даже походит на реального зверя; а для непосвященных и пахнет так же.
– Какого еще зверя?
