– Причинить ей вред? Нет, разумеется, я не буду причинять ей вред. Любой ущерб она себе нанесет только сама. – Куэйд смотрел на Стива, словно гипнотизируя. – Пришло время научиться доверять друг другу, Стив, – он наклонился ближе. – Это только между нами…
– Слушай, мне кажется, я не хочу об этом слышать.
– Нам надо прикоснуться к зверю, Стивен.
– Да к черту зверя! Я не хочу об этом слышать!
Стив вскочил, больше желая вырваться из-под давления Куэйда, а не закончить разговор.
– Мы же друзья, Стивен.
– Да…
– Тогда уважай нашу дружбу.
– Что?
– Молчи. Ни слова.
Стив кивнул. Обещание было легко сдержать. Он все равно никому не мог рассказать о своем беспокойстве, его бы подняли на смех.
Куэйд явно остался доволен. Он поспешил прочь, а Стив почувствовал, что невольно стал членом тайного общества, причем непонятно с какой целью. Куэйд заключил с ним соглашение, и это пугало.
На следующей неделе Стив пропустил все лекции и почти все семинары. Конспекты не вел, книг не читал, работ не писал. Лишь два раза посетил здание университета и там крался вдоль стен, как осторожная мышь, молясь о том, чтобы не столкнуться с Куэйдом.
Но бояться не стоило. Лишь раз он увидел сутулые плечи Куэйда с другой стороны двора, когда тот, улыбаясь, разговаривал с Шерил Фромм. Она заливисто хохотала, ее музыкальный смех эхом отражался от стен исторического факультета. От ревности Стива не осталось и следа. Даже за деньги он бы не хотел стоять рядом с Куэйдом, быть так близко к нему.
Пока Стив сидел в одиночестве, вдали от лекционной суеты и переполненных коридоров, он постоянно думал. Все его мысли, как язык к больному зубу, как ноготь к струпу, возвращались к страхам.
То есть в детство.
В шесть лет Стив попал под машину. Раны были не особо сильными, но от сотрясения он частично оглох. Для ребенка такой опыт стал невероятно тяжелым; он не понимал, почему так неожиданно его отрезало от мира. Пытка оказалась необъяснимой, и Стив решил, что она будет вечной.
Еще недавно его жизнь была реальной, полной криков и смеха. А потом Стива выбросили прочь, весь внешний мир превратился в аквариум, где криво улыбались рыбы, беззвучно открывающие рот. Что еще хуже, иногда он страдал от тиннитуса – так говорили врачи, – в ушах у него ревело или звенело. Голову наполняли диковинные звуки, вопли, свисты, которые становились саундтреком для трепыханий внешнего мира. В такие минуты Стива начинало мутить, лоб словно сковывала железная полоса, которая дробила мысли на куски, отделяя голову от рук, мысли от действий. Накатывала волна паники, Стив был совершенно не способен понять этот мир, пока его голова пела и звенела.
Но худшие кошмары приходили ночью. Когда-то, еще до катастрофы, утроба спальни его успокаивала, теперь же он просыпался и понимал, что звон начался во сне.
Глаза широко распахивались. Тело заливал пот. Разум переполнял пронзительный гул, и в нем Стив был заперт без всякой надежды на передышку. Ничто не могло заглушить его собственную голову и ничто, казалось, совершенно ничто не могло вернуть к нему говорящий, смеющийся или плачущий мир.
Стив был один.
Именно в этом заключались начало и конец, сама суть его ужаса. Стив был абсолютно одинок в своей какофонии. Запертый в доме, в этой комнате, в своем теле, в своей голове, пленник глухой и слепой плоти.
Это было невыносимо. Иногда ночью мальчик кричал, не зная о том, что издает какие-то звуки, а его родители, теперь так похожие на рыб, включали свет, старались помочь ему, склоняясь над кроватью, гримасничая, их беззвучные рты принимали уродливые формы. Прикосновения постепенно успокаивали Стива; и со временем мать усвоила этот трюк и поняла, как унять панику, в которой тонул сын.
За неделю до того, как ему исполнилось семь лет, слух вернулся, не полностью, но даже так он казался Стиву чудом. Мир снова стал цельным, жизнь началась заново.
Понадобилось несколько месяцев, чтобы мальчик научился доверять собственным чувствам. Иногда он все еще просыпался по ночам, ожидая, что звуки в голове пробудятся снова.
До сих пор от малейшей громкости у Стива звенело в ушах, и поэтому он не ходил на рок-концерты с другими студентами, но свою небольшую глухоту практически не замечал.
Но, разумеется, помнил о ней. Мог легко воскресить в мыслях привкус той паники; ощущение железной полосы, стягивающей голову. И страх темноты, страх одиночества так и не исчез до конца.
Но с другой стороны, разве кто-то не боялся остаться один? Совершенно один?
Теперь у Стива появился новый страх, и его оказалось куда сложнее определить.
Куэйд.
В пьяных откровениях Стив рассказал ему о своем детстве, о глухоте и ночных кошмарах.
Куэйд знал о его слабости, о прямой дороге к сердцу его ужаса. У него было оружие, палка, которой он мог избить Стива, если дело до того дойдет. Может, потому Стив и не поговорил с Шерил (не предупредил ее, ведь он же это хотел сделать?), именно поэтому избегал Куэйда.
Иногда, в определенном настроении, Куэйд казался воплощением зла. Не больше и не меньше. Он выглядел как человек, у которого глубоко-глубоко внутри таится настоящий мрак.
