И это понятно. Туда нельзя вернуться. Но и не возвращаться невозможно. Иначе не было бы ни деревенской прозы, ни зарубежной литературы Гизатулина. И она, разумеется, русская, эта литература. Тут тоже никуда не деться – язык, культура не дадут. Ну, что же, Гизатулин (татарин) – действительно цвет титульной нации, как он сам объясняет в одноименном рассказе. Как и автор русской народной песни «Губы окаянные» Юлий Ким (кореец), не говоря уже о главном в жизни и судьбе «бывшего советского пролетария» авторе – Булате Окуджава (грузин, если кто не в курсе). У нас родина общая. И адрес не дом и не улица, но даже и не Советский Союз – а, понятно, язык и культура. Они русские. А также татарские, корейские, грузинские.
«Сыночек, зачем ты всё помнишь? Почему ты помнишь, а я нет, то, что было в Красноярске, когда тебе было три года?» – спрашивает 90-летняя мама у 64-летнего Марата.
«Зачем твоя память так болит? – Ну, зачем-зачем? Когда больно, не спрашивают, зачем. Просто больно, и всё».
Память у него действительно удивительная. С такими бытовыми деталями, на которые никогда не обращаешь внимание, а по прошествии десятилетий они-то и оказываются главными, придают этим теням из прошлого перспективу и глубину, возвращают им плоть и кровь. Делают настоящими – и творят настоящее, нашу современность, потому что зарубежная русская литература Гизатулина – современная и принадлежит не прошлому, а, как всякая настоящая литература, формирует настоящее и определяет будущее.
Да, больно. Но ведь и светло. Светло, когда видишь, как идет по химпоселку ташкенсткого пригорода маленький очкарик с тяжеленной авоськой, полной книг.
А вот с чего я начну. Вы этот фрагментик (Марат Рустамович, и где-то на капельку Булатович, пишет, как известно, рассказики, и состоят они, получается, из эпизодиков) в книге не найдете, а он из лучших:
«И вот 7 ноября, самый главный праздник нашего советского народа. Парад прошёл, и народ разбрёлся веселиться по своему усмотрению. Я стоял у газировочных аппаратов недалеко от нашего дома, когда к нам подошёл уставший участник демонстрации трудящихся, вытащил из внутреннего кармана бутылку дешёвого портвейна и подмигнул мне. Затем он раскупорил свою бутылку и наполнил вином стакан, позаимствованный из автомата. Он его наполнил до самых краёв. Так до краёв, что казалось мне, прольётся. Но нет, не пролилось, и он это всё бережно влил в себя, как в пересыхающий от обезвоживания аленький цветочек. Оставалось ещё полбутылки, и он, не мешкая, ещё раз наполнил стакан до самых краёв, и поллитровка закончилась. Довольный удавшимся праздником и соединившийся с пролетариями всех стран мужик побрёл счастливой нетвёрдой походкой к соседнему с нашей „Военной книгой“ дому. А наутро выяснилось, что до дому не дошёл – между сараями повесился. Настоящий писатель, конечно же, написал бы правдоподобней и понятней. Дескать, между гаражами сосед повесился. Но нет, я умею только правду писать – между сараями это случилось, не между гаражами. Которых тогда и не было».
Здесь весь Гизатулин, со всеми его привычками и особенностями. Вот праздник (вся наша жизнь – праздник). Все веселятся (я бы ещё добавил – пьют и гуляют), а наш герой стоит у автоматов с газировкой. Вот вы будете так проводить праздник? Зачем он там стоит, чего ждёт? И тут появляется одиночный представитель советского народа (ОПСН). И закручивается драма. Да что там драма – трагедия. Обыкновенная трагедия. Как со Шпаликовым или с Рыжим.
Вот и с Маратом Гизатулиным всегда так: сначала хочется смеяться – потому что остроумно, смешно, смешно особым смехом – смехом точно подмеченной неказистости, нелепости, даже идиотизма и тупости (спасибо советской власти!) окружающего людского и государственного пейзажа, потом, будто протрезвев (запомните это слово!) и опомнившись, вслед за автором хочется понять, обнять и простить этих людей, а затем – обязательно! – повеситься. И завыть. Вместе с ними. Или самому, наедине. А если не повеситься, то хорошенько погоревать за вечерним ли чаем или в ожидании звонка. И чашка чая замрёт в руке, а Он – не позвонит. Никогда не позвонит…