Книголюб набрал все возможные 36 баллов, и в музшколе чуть ли не драка случилась между преподавателями за право обладания таким гениальным учеником. Забегая вперёд, должен их пожалеть, ибо дрались они напрасно – книголюб согласился учиться музыке только потому, что по дороге в музыкальную школу был магазин «Военная книга». Я давно и хорошо знал этот магазин, потому что какое-то время даже жил в этом самом пятиэтажном доме, внизу которого располагался военнокнижный магазин. Как раз в семье вышеупомянутой тёти жил. Поэтому я давно знал, что там и гражданские книги продаются, и даже детские. А когда мы там жили с тётей, я больше другим отделом интересовался, тем, где продаются игрушки. Ух, как сердце замирало, когда я разглядывал это волшебное великолепие!
Теперь же после уроков музыки я бежал, ломая ноги, в книжный отдел давно любимого магазина. В музыкалку я ходил два раза в неделю, и родители давали мне в эти дни по 20 копеек. По 5 копеек на автобус туда и обратно и ещё 10 копеек на пирожок. На эти 10 копеек нельзя было книжку себе купить в «Военной книге», а копить я никогда не умел, но трёхлетней сестрёнке можно было купить даже две – они были по пять копеек. Но я всякий раз, зайдя в магазин, твёрдо знал, что куплю Альфие только одну книжку, а в следующий раз куплю себе пирожок и ещё одну книжку сестрёнке. Но не получалось с пирожком никак – я спускал все деньги, как Достоевский в Монако.
Я ей читал новые книжки, сам получая удовольствие. И от чтения, и от того, что она впитывала всё, что я читал или говорил, как губка, и довольно скоро она сама научилась читать.
Прошли годы, и мы с сестрёнкой оказались совсем в других временах и странах. Так сильно в других, что порой мне кажется, что лишь приснилась мне моя странная жизнь. Книжек я давно уже не читаю, потому что не вижу, что там написано. Хоть снявши очки, хоть надевши. Но обложку ещё вижу и люблю перебирать их у себя на полках. А запах!
В этом запахе остались в моей памяти Гулливер и Робинзон Крузо, Волшебник Изумрудного города и Ластик Пёрышкин с его чернильницей. И я не устану их гладить и нюхать. И читать. Но только теперь уже ушами.
Накидаю в телефон библиотеку, воткну наушник в левое ухо и иду ходить-бродить по улочкам и переулочкам. И как всю жизнь во всём у меня бывало, никакого удержу в этом я не знаю. Иной раз по пятнадцать километров нахаживаю, увлёкшись хорошей книжкой, ноги в кровь сотру и не замечаю.
Да, пока не забыл. Читатель, возможно, спросит, почему это я наушник в левом ухе ношу. Не мода ли нынче такая? Нет, это потому, что правое ухо моё слышит уже почти так же хорошо, как чувствует себя моя съеденная бездомными собаками правая почка. Или как видит правый глаз.
Ой, зря это я про глаза вспомнил – боюсь за моего преданного читателя, который при виде слова «глаза» в моём тексте уже, поди, верёвку намыливает. А я ещё про уши не начинал рассказывать.
– О чём писать? – терзается начинающий писатель.
А заканчивающий посмеивается:
– Сынок, начни с левого уха!
Всему времечко своё. Да, лить дождю есть время и наблюдать за этим дождиком. И я счастлив! Счастлив, что видел этот дождик и любил его.
И вот уже и ноги побаливать стали, и спина, и вообще вдруг вижу – конечная остановка. Присяду-ка я, отдохну немного, сидя книжку послушаю. Присел, а тут уже и мой последний троллейбус подкатывает, шинами шуршит вкрадчиво, фарами зазывно мне помигивает.
Надо бы, наконец, отвлечься от книги, выключить наушники и подумать о том, каким будет короткое путешествие на последнем троллейбусе. Но некогда мне – очень хочется дослушать последнюю аудиокнигу, поэтому наушника из уха я не вытаскиваю, судорожно считая минуты, когда чтец замолчит, наконец. И тогда я пойму, что всё это мне действительно приснилось – жизнь моя и смерть моя, как сказал поэт.
В 2012 году автор этих строк написал об авторе этой книги заметку под названием «Деревенская проза». Была такая в 1960-70-е, происходившая отчасти из крестьянской 1920-х, которую спародировали Ильф и Петров в «Золотом теленке» (а эту цитату все знали наизусть): «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». На самом деле это была хорошая проза, но почвенническая, полемизирующая с западнической городской. И применить этот термин к оголтелому западнику Гизатулину мне показалось хорошей шуткой.
А он сам дал тому основания, сообщив о себе в одном из «рассказиков» не без некоторого кокетства: «Этот бывший пролетарий был человек небогатый, поэтому жил в небольшой деревушке на Кипре». Не деревушка, конечно, а элитный коттеджный поселок. Но к садово-огородной земле, почве Гизатулин действительно неравнодушен еще с баснословных чирчикских времен.