Чужие люди оказались вовсе не чужими – это была семья папиной младшей сестры. У неё были свои две дочки и муж, и все они приняли меня очень радушно. Старшая дочь моей тёти была на полтора года старше меня и попыталась было навести свои порядки – поставить мою «Азбуку» на общую полку. Но встретив мощный отпор, быстро отказалась от своей затеи.
А младшая сестрёнка была ещё совсем маленькой и всё время удивлялась в своей кроватке, что это за братик такой у неё появился с огромной книгой на животе, которую он не выпускает из рук даже, когда кушает. Очень ей хотелось эту книжку посмотреть и пощупать, и она плакала, потому что брат ей категорически книжку не давал.
Тётя книголюба относилась к нему не просто хорошо, а старалась даже лучше, чем к своим детям. Но даже она не выдержала капризов своей малышки:
– Ну, дай ты ей посмотреть свою книжку, ничего она с ней не сделает!
– Нет, она её порвёт!
– Да не порвёт же, нет, она только посмотрит!
Она порвала её сразу, даже смотреть не стала. И тут с книголюбом, обычно спокойным и дружелюбным ребёнком, редко плакавшим, приключилась настоящая истерика. Всполошилась вся семья. Тетя кричала, что она заклеит книгу так, что даже видно не будет. А я кричал, задыхаясь:
– Не надо!!! Не надо мне больше этой книги!!!
Муж тёти кричал, что сейчас же побежит и купит племяннику такую же новую книгу. Она будет даже лучше, не такая затрёпанная.
– Нет!!! Не надо мне больше никакой другой книги!
Всё смешалось в доме Облонских, и только маленькая виновница переполоха недоумевающе хлопала своими круглыми чёрными глазёнками, пытаясь улыбаться то одному, то другому члену семьи.
…Через пару лет приехали родители придирчивого книголюба, забрали его к себе и родили ему родную сестрёнку. Семье нашей быстро дали квартиру в новом доме в новом микрорайоне, и даже библиотека там была. Родители были очень заняты по работе и не уследили, как старшенький их к библиотеке лыжи наладил.
Не забыть мне того праздничного настроения, с которым впервые перешагнул я порог библиотеки. Всё здесь было волшебное – бесконечные стеллажи книг, освещение и даже запах.
Но меня сначала не хотели записывать – не уверены были, что я уже умею читать. Я заволновался:
– Как же так?! Я очень хочу «Волшебника Изумрудного города»!
«Волшебник» был весь на руках, и мне предложили другую книжку, которой я обрадовался не так сильно, но всё равно, как некоторые нынешние мои современники обрадовались бы дозе героина.
Через месяц я прочитал все книги в детском отделе, и библиотекарши, с ужасом в глазах встречавшие мои чуть не ежедневные появления, были вынуждены перевести меня во взрослый отдел.
Книги я носил тяжеленными авоськами – деморализованные библиотекари специально для меня отменили лимит одноразового забора. Сначала я читал чуть ли не всё подряд, особенно про советских партизан и разведчиков, ведь Жюля Верна, Гулливера и Робинзона в библиотеке было мало. И всё равно каждая новая книга для меня была праздником!
У себя в комнате я прятал книжки в разных местах, как нынешний мой современник прячет свои дозы. Потому что родители пытались бороться с моим нездоровым пристрастием. Справедливости ради надо заметить, что они не по глупости считали моё увлечение нездоровым, окулисты тоже не одобряли такой прыти в чтении книг – мои глаза надо было беречь.
А что мне было делать, как не читать? В футбол я не мог играть из-за сложных и дорогостоящих очков. Вот я и читал всё время – при приготовлении уроков, при приёме пищи и при обратном процессе, вместо ночного сна. У меня был фонарик, с которым я читал ночью под одеялом. Однажды папа фонарик нашёл и исступлённо растоптал его ногами.
Потом, через много лет, когда я уже доживал свои последние годы в Москве и уже разучился видеть, что написано в книгах, я себе всё равно устраивал книжные праздники. Иногда ходил в громадные Дома книги с мириадами книг, целый день перебирал эти мириады трясущимися руками и выходил из магазина нагруженный, как вьючное животное. Да, читать я их не мог, но обложки-то ещё видел!
Домашние, конечно, поругивали за бессмысленные покупки, но устало.
Однако я сильно забежал вперёд.
Сестрёнке уже было три года, и родители наши, поняв вдруг, что теперь они – интеллигенция, решили определить сыночка в музыкальную школу, тем более, что все хвалили его вкус. Для поступления в музыкалку нужно было выдержать соответствующие экзамены, и книголюб очень надеялся, что провалится. Но не повезло. Для поступления достаточно было набрать 13 баллов из 36 возможных. 36 это так, для планочки. Их никто никогда не набирал – ни Бах, ни Бетховен, не говоря уже о Генделе. Ну, 32 иногда бывало.