«Зарубежная русская литература» – тоже почтенный термин, из перестроечных 1980-х, когда разрешили изучать (и публиковать) авторов эмиграции первой, второй и третьей волны. Однако на сей раз я не шучу, и вообще в 2024-м, в отличие от 2012-го, как-то не до шуток. Гизатулин – представитель этой самой забугорной словесности, уж не знаю из какой по счету волны.
И, конечно, он никакая не элита – тут не покривил душой. «Бывший советский пролетарий» – вот ключевая автохарактеристика, так сказать, раннего Гизатулина (тех самых нулевых-десятых годов), даже до какой-то степени его литературная маска, основа его – прошу прощения за умное слово – поэтики. Она действует и поныне, может, с меньшей прямолинейностью и напористостью, но по-прежнему эффективно, в чем легко убедиться по этой книге, особенно там, где автор касается излюбленной ликеро-водочной, а также винной и пивной тематики.
Чирчик, Москва, Лимассол… Рассказывать об этапах большого пути Гизатулина бессмысленно, потому что он уже это сделал в своих многочисленных книгах, и не только прозаических. Путь большой без всякой иронии. Впрочем, как у всего последнего советского поколения1, пошедшего в школу при освоении космоса и сдававшего в институте «Историю КПСС».
Будучи ровесником автора этой книги, позволю и себе небольшой мемуар. Маленького Марата отдали в музыкальную школу, и он там проявил такие способности (Баху, Бетховену и не снились), что за него чуть не драка случилась среди преподавателей. А автора этих строк отдали в танцевальный ансамбль «Счастливое детство». Не скажу, что у меня были способности, которые и Барышникову не снились, однако в хореографическую школу Большого театра сосватали (потому что «ноги мягкие» – до сих пор не знаю, что это такое). Ума хватило схитрить и сбежать.
Но я не о том. Детство действительно было счастливым. И оно было советским.
Скажут: любое детство счастливое. Верно (ну, или почти верно). Так вот, Гизатулин сумел запечатлеть, выразить – практически остановить это счастливое, а значит, прекрасное мгновенье – для последнего советского поколенья. Что, думаю, не только этому самому стремительно редеющему поколению интересно. Ведь все-таки без опыта предыдущих последующих не бывает. И уже очень взрослый Марат на страницах своих рассказов то и дело превращается в того маленького Марата – с сестрой, родителями, и этот книголюб-очкарик каждый раз преподносит какой-то жизненный урок, вызывает сильные, порой горькие, но всегда светлые чувства. Так что бывшего советского пролетария гармонично дополняет будущий – смягчая его, внося важные лирические обертона. Не скажу, что проза Гизатулина – энциклопедия советской жизни, но очень существенный её очерк – это точно.
Ну а когда сдали «Историю КПСС», наступила перестройка. Эта самая история отправилась на свалку истории, и развернулась стадия первоначального накопления капитала, в точности как учил марксизм-ленинизм. Пришли «лихие 90-е».
В повести «Он позвонил» уже даже не очерк, а действительно энциклопедия мошеннических схем, на которых делали деньги первые постсоветские капиталисты. Да, лихое было время. И тем контрастнее главный герой Толя, совершающий как раз обратный переход от былой лихой жизни к совсем другой, более глубокой и подлинной. Дело вовсе не в отказе от криминала, по крайней мере не только в этом. «У Толи никогда не было друзей. Облик его жуткий и путь, который он выбрал, не предполагали настоящей дружбы. И вот, всего за три года до смерти в его жизни случилась настоящая и бескорыстная мужская дружба», – пишет Марат, причем вовсе не как бывший советский пролетарий, а просто, по-человечески, без всяких литературных масок. Это звучит строго, очень по-мужски, почти как у Ремарка. Толя – персонаж особый, сильно выделяющийся среди многочисленных действующих лиц прозы Гизатулина. А повесть эта (кстати, единственная, помимо еще пары рассказов, опубликованная в российской периодике, в журнале «Юность») – среди лучшего у него и вообще написанного на русском языке в последние годы.
После первоначального накопления капитала, который разбираемый нами автор благополучно пустил под откос, у него было много чего: Кипр, Германия, Лапландия (и еще разное, не поместившееся в эту книжку, зато попавшее в другие). В общем, бродил призрак галопом по Европам. Но куда бы его ни заносило, все равно он возвращался в советское счастливое детство и давно им мифологизированный, постоянно воспеваемый пригород Ташкента, стоящий на реке, которая, как известно, «впадает в Средиземное море»: «А рядом река камешками перебирает: – чир-чик, чир-чик, чир-чик»…