Еще один малыш размеренно бьется головой о собственные ладони. Кто-то из женщин сидит с безучастным видом, кто-то спит. Есть среди них слепые и калеки, но большинство пришло сюда из-за детей. Они ждут, что Али сотворит чудо.
У Мансура мурашки бегут по коже. Под влиянием мощного порыва он решает начать жизнь сначала. Отныне он будет хорошим человеком и набожным мусульманином. Он будет соблюдать все молитвы, давать милостыню, поститься, посещать мечеть, даже не взглянет на женщину до свадьбы, отпустит бороду, а еще съездит в Мекку.
Только Мансур успел дать себе это обещание, как служба закончилась и полил дождь. Пронизанный солнцем. Засияли омытые водой стены священных зданий и гладкие плитки мощеного двора. Крупные капли переливаются всеми цветами радуги. Словно разбуженный низвергающимися с неба потоками, Мансур вскакивает с места, хватает свою обувь и бежит к нищему, у которого утащил молитвенную шапку. Кидает ему вместе с шапкой пару монет и мчится через площадь под холодными струями дождя. «Я получил благословение! – кричит он. – Я прощен! Я очищен!»
Обнаженные тела окутаны паром. Руки совершают быстрые ритмичные движения. Сквозь слуховые окошки в потолке пробивается скудный свет, придающий живописность округлым задам, грудям и бедрам. Пока глаза не привыкнут к таинственному освещению, сквозь пар видны только очертания тел. На лицах написана сосредоточенность. Это никакое не удовольствие, это тяжелая работа.
Два больших зала заполнены женщинами, что скребут тела друг друга или своих детей. Есть здесь и пышные рубенсовские толстухи, и скелетоподобные худышки с выпирающими ребрами. Они усердно трут друг другу спины, руки и ноги самодельными рукавицами из пеньки. Скребут пятки пемзой. Матери растирают и пристально разглядывают тела своих дочерей на выданье. Пройдет немного времени, и плоскогрудые девочки сами превратятся в кормящих матерей. У многих худеньких подростков на коже заметны растяжки, полученные после беременности, к которой их тела оказались не готовы. Почти у всех женщин есть шрамы на животе, оставленные ранними и слишком частыми родами.
Дети вопят и пищат от страха или от удовольствия. Вымытые и ополоснутые играют с тазами для воды. Другие верещат от боли и бьются в руках матерей, как пойманные рыбки. Здесь никому не придет в голову дать ребенку тряпочку для глазок, чтобы не щипало мыло. Мытье – это борьба детей с сильными материнскими руками, борьба, в которой они изначально обречены на поражение. Матери скребут их пеньковой рукавицей до тех пор, пока грязные тела из темно-коричневых не превратятся в светло-розовые.
Лейла резкими движениями сдирает грязь и ороговевшую кожу с тела. Черные потеки устремляются на рукавицу или прямо на пол. С тех пор как Лейла мылась дочиста, прошло несколько недель, а уж в хамаме она не была месяцы. Дома воду дают редко, да и какой смысл часто мыться, когда тут же пачкаешься снова, считает она.
Но сегодня она пошла в хамам вместе с матерью и кузинами. Незамужние девушки очень стыдливы: даже в бане они не снимают лифчиков и трусов. Пеньковая рукавица этих мест не касается. Зато как следует достается рукам, ногам, бедрам, спине и шее. Девушки так усердно трут и скребут кожу, что их лица покрываются капельками пота, смешанными с водой. Чем сильнее трешь – тем чище станешь.
Мать Лейлы, семидесятилетняя Бибигуль, сидит голая в луже воды на полу. Вниз по спине сбегают длинные седые волосы, в другое время спрятанные под голубым платком. Она распускает их только в хамаме. Кончики волос полощутся в луже на полу. Бибигуль сидит как в трансе, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом. Время от времени она делает ленивую попытку приступить к мытью – окунает мочалку в таз с водой, который поставила перед ней Лейла. Но надолго ее не хватает: руки слишком тяжелы и не поднимаются, да и живот свой она обхватить не в состоянии. Тяжелые груди свисают до пупа. Она снова впадает в оцепенение и сидит, застывшая, напоминая огромную серую статую.