Теперь Лейла пытается отмыть с себя эту пыль в бане. И пыль сползает с тела толстыми маленькими колбасками. Пыль засыпает всю ее жизнь.
«Хотела бы я жить в доме, который можно убирать раз в день! Представляете, утром подметешь, и до следующего утра дом стоит чистый», – вздыхает Лейла, обращаясь к кузинам. Те кивают. Они тоже младшие дочери в семье, со всеми вытекающими отсюда обязанностями.
Лейла принесла с собой нижнее белье, чтобы постирать его в хамаме. Обычно она стирает дома, сидя на табуретке рядом с туалетной дыркой. Перед ней стоит несколько больших чанов: для светлой одежды, для темной одежды, с мыльной водой и с чистой. Она стирает простыни, одеяла, полотенца и одежду. Долго трет, выжимает и развешивает для просушки. Сушить все это трудно, особенно зимой. Во дворе натянуты веревки, но оставлять на них одежду опасно: могут украсть. Разве что попросить детей присмотреть, пока белье сушится. В противном случае остается только маленький балкон, где тоже плотными рядами натянуты веревки. Балкон площадью всего несколько квадратных метров забит продуктами и всякой ерундой. Там хранятся ящик с картошкой, большой мешок риса, картонные коробки, старая обувь и прочий хлам, который никак не соберутся выбросить – а вдруг когда-нибудь пригодится?
Дома Лейла носит обтрепанные свитера с начесом, рубашки в пятнах и юбки, которые волочатся по полу. На юбках и оседает пыль, которую ей не удается вымести. На ногах у Лейлы стоптанные пластмассовые сандалии, голова повязана маленьким платком. Все в пыли – только поблескивают большие золотистые кольца в ушах да гладкие пластмассовые браслеты на запястьях.
«Лейла!» – слышится негромкий призыв, с трудом пробивающийся сквозь крики и плач малышей. Его практически заглушает плеск воды, которой женщины обливают друг друга. «Лейла!»
Это зовет Бибигуль. Она очнулась от своего транса. Держа мочалку в руке, она беспомощно глядит на дочь. Лейла берет пеньковую рукавицу, мыло, шампунь и тазик и подсаживается к матери.
«Ложись на спину», – говорит она. Бибигуль с трудом опускается навзничь. Лейла начинает мять и растирать колышущиеся телеса матери. Груди свисают по сторонам. Огромный живот, что в сидячем или стоячем положении полностью закрывает лобок, растекается по телу белой бесформенной массой. Бибигуль смеется, она тоже понимает, как забавно это должно выглядеть со стороны. Маленькая худенькая дочь, моющая огромное тело старой матери. Между ними почти пятьдесят лет разницы. Раз уж они смеются, другие тоже могут позволить себе улыбку. И вот уже весь хамам хохочет, глядя на эту банную процедуру.
«Мама, ты такая толстая, ты скоро умрешь от обжорства», – ругается Лейла, растирая мочалкой места, до которых мать не в состоянии дотянуться. Потом она переворачивает родительницу на живот и продолжает драить ее с помощью кузин, каждая из которых берет на себя одну из частей огромного тела Бибигуль. Под конец она моет длинные жидкие волосы. Сначала выливает на голову розовый китайский шампунь. Потом осторожно распределяет его вдоль корней и дальше, как будто опасаясь, что редкие волосы выпадут совсем. Шампуня едва хватает. Он был куплен еще во времена Талибана – женская голова на бутылочке замазана густой водостойкой тушью. Религиозная полиция расправлялась с упаковками так же, как с книгами Султана. Будь то женское лицо на бутылочке шампуня или младенческая мордашка на обертке детского мыла, каждая картинка аккуратно закрашивалась. Живые существа изображать нельзя.
Вода постепенно остывает. Дети, которых еще не успели помыть, визжат громче обычного. И вот в хамаме, где еще недавно все тонуло в клубах пара, течет только холодная вода. Женщины уходят, оставляя за собой грязь. По углам валяются яичная скорлупа и гнилые яблоки. На полу – черные полосы от обуви, в бане женщины носят те же пластиковые сандалии, в которых ходят по деревенским дорожкам, туалетам и задним дворам своих домов.
Бибигуль вываливается из банного зала в сопровождении Лейлы и ее кузин. Пора одеваться. Ни у кого нет чистой смены белья, так что приходится надевать на себя ту же одежду, в которой пришли. Под конец на свежевымытые волосы натягивается паранджа. Каждая со своим собственным запахом. От паранджи Бибигуль пахнет той же неопределенной смесью стариковского дыхания, приторного цветочного аромата и чего-то кислого, как и от нее самой. Паранджа Лейлы пропахла юношеским потом и пищевым жиром. Вообще-то от всех паранджей семейства Хан несет пищевым жиром, потому что вешалка находится прямо за дверями кухни.
Теперь, пока тела женщин под одеждой блестят от чистоты, ароматы розового шампуня и мыла вступают в борьбу с душком паранджи. Скоро он берет верх, и женщины обретают свой привычный запах. Запах молодой рабыни, запах старой рабыни.