«Ложись на спину», — говорит она. Бибигуль с трудом опускается навзничь. Лейла начинает мять и растирать колышущиеся телеса матери. Груди свисают по сторонам. Огромный живот, что в сидячем или стоячем положении полностью закрывает лобок, растекается по телу белой бесформенной массой. Бибигуль смеется, она тоже понимает, как забавно это должно выглядеть со стороны. Маленькая худенькая дочь, моющая огромное тело старой матери. Между ними почти пятьдесят лет разницы. Раз уж они смеются, другие тоже могут позволить себе улыбку. И вот уже весь хамам хохочет, глядя на эту банную процедуру.
«Мама, ты такая толстая, ты скоро умрешь от обжорства», — ругается Лейла, растирая мочалкой места, до которых мать не в состоянии дотянуться. Потом она приворачивает родительницу на живот и продолжает драить ее с помощью кузин, каждая из которых берет на себя одну из частей огромного тела Бибигуль. Под конец она моет длинные жидкие волосы. Сначала выливает на голову розовый китайский шампунь. Потом осторожно распределяет его вдоль корней и дальше, как будто опасаясь, что редкие волосы выпадут совсем. Шампуня едва хватает. Он был куплен еще во времена Талибана — женская голова на бутылочке замазана густой водостойкой тушью. Религиозная полиция распределялась с упаковками так же, как с книгами Сулатана. Будь то женское лицо на бутылочке шампуня или младенческая мордашка на обертке детского мыла, каждая картинка аккуратно закрашивалась. Живые существа изображать нельзя.
Вода постепенно остывает. Дети, которых еще не успели помыть, визжат громче обычного. И вот в хамаме, где еще недавно все тонуло в клубах пара, течет только холодная вода. Женщины уходят, оставляя за собой грязь. По углам валяется яичная скорлупа и гнилые яблоки. На полу — черные полосы от обуви, в бане женщины носят те же пластиковые сандалии, в которых ходят по деревенским дорожкам, туалетам и задним дворам своих домов.
Бибигуль вываливается из банного зала в сопровождении Лейлы и ее кузин. Пора одеваться. Ни у кого нет чистой смены белья, так что приходится надевать на себя ту же одежду, в которой пришли. Под конец на свежевымытые волосы натягивается паранджа. Каждая со своим собственным запахом. От паранджи Бибигуль пахнет той же неопределенной смесью стариковского дыхания, приторного цветочного аромата и чего-то кислого, как и от нее самой. Паранджа Лейлы пропахла юношеским потом и пищевым жиром. Вообще-то от всех паранджей семейства Хан несет пищевым жиром, потому что вешалка находится прямо за дверями кухни.
Теперь, пока тела женщин под одеждой блестят от чистоты, ароматы розового шампуня и мыла вступают в борьбу с душком паранджи. Скоро он берет верх, и женщины обретают свой привычный запах. Запах молодой рабыни, запах старой рабыни.
Бибигуль идет впереди, молодые девушки в кои-то веки отстали. Они шагают рядком и хихикают. На улице пусто, поэтому они осмелились откинуть паранджу с волос. Все равно их никто не видит, кроме малышни и вездесущих собак. Прохладный ветрок обдувает потные лица, хотя свежим его назвать трудно. На затворках Кабула всегда воняет гниющим мусором и канализацией. В каналах по обе стороны грунтовой дороги, разделяющей глинобитные дома, стоит грязная вода. Но девушки не замечают вони из канав и не обращают внимания на пыль, что постепенно налипает на кожу и забивает поры. Они подставляют лица солнцу и сеются. Внезапно на улице появляется мужчина на велосипеде.
«Прикройтесь, девушки, я ведь горю!» — кричит он, пролетая мимо них.
Они смотрят друг на друга и смеются, позабавленные странным выражением его лица. Но когда он разворачивается и вновь направляется в их сторону, они поспешно накидывают паранджу.
— Когда вернется король, я больше паранджу не надену, — вдруг серьезно говорит Лейла. — Тогда в стране воцарит мир.
— Говорят, что этой весной вернется, — отвечает Лейла.
Но пока лучше не рисковать и прикрываться, тем более что девушек не сопровождают мужчины.
Хотя совсем одна Лейла на улицу не выходит. Это нехорошо для молодой женщины. Кто знает, куда она может направиться? Что, если на свидание, навстречу греху? Даже на овощной рынок в нескольких минутах ходьбы от дома Лейла не имеет права ходить одна, на худой конец в компании соседского мальчика. А еще лучше просто отправить его с поручением. Лейле чуждо само понятие «одиночество». Она еще ни разу в жизни не бывала одна, никуда не ходила одна, даже не спала в одиночестве. Каждую ночь она проводит на циновке под боком у матери. Она вообще не представляет, что это такое — быть одной, и нельзя сказать, чтобы ей этого не хватало. Единственное, чего бы ей хотелось, немножко больше покоя и поменьше работы.
Дома они застают полный хаос. Повсюду валяются чемоданы, сумки и ящики.
«Шарифа приехала! Шарифа!» — встречает их Бюльбюла, счастливая, что наконец-то может переложить обязанности хозяйки на Лейлу.
