Что за сцены, как унижают, кто решил, почему – не интересно выяснять. Не бывает таких сцен, их не существует в природе. «Брат-2» – игровой фильм, fiction, выдумка. Не может fiction унижать – ни украинцев, ни русских, ни евреев, ни татар, ни верующих православных, ни верующих мусульман, никого и никаким образом. И если они унижаются и оскорбляются, это их проблема, той казармы, в которой они сидят и которая сидит в них. Россия, твердящая про скрепу, оскорбляется всласть, она свои унижения холит и лелеет, запрет тут самоценен, как дедовская портянка, он колом стоит, Кремлем высится. Но Украина же про свободу, или мы ослышались?
Печальнее всех в фейсбуке не шизо-либералы, не шизо-патриоты и даже не здравомыслящие крокодилы. Печальнее всех мудаки.
Написал про работающих пенсионеров России, у которых отныне будут отбирать базовые пенсии, если они слишком много зарабатывают. Задался вопросом: как это возможно? Ведь базовые пенсии складываются из тех отчислений, которые целевым образом делались из месяца в месяц на протяжении десятилетий. Это не надбавка, не подачка, не царская милость, не шуба с плеча. Это деньги, заработанные пенсионером, принадлежащие только ему и никому другому. На каком основании их можно отнять? И кто это вправе сделать? Партии-правительству они не принадлежат. Партия-правительство ими только распоряжается, следит за тем, чтоб они вовремя попали к получателю. Так за этим отныне следит, что берет и конфискует.
Вспомнил, как пару месяцев назад эта ситуация уже разбиралась прессой в связи с Донбассом, где киевская власть прекратила выплаты тамошним пенсионерам на том основании, что территория захвачена террористами. СМИ тогда изумлялись, ведь власть не владелец пенсий, а только распорядитель и, зажимая чужие деньги, она их попросту ворует.
Аналогичный случай теперь произойдет в России.
Немедленно в коменты пришли мудаки с высоконравственными восклицаниями: как вы смеете сравнивать нищих донбасских стариков с богатыми российскими? Алле! Я не стариков сравниваю, а презумпцию воровства. Старики разные, воровство одинаковое: распорядитель вдруг становится владельцем, брюки превращаются, превращаются брюки.
Терпеливо объясняю это – один раз, другой, напрасно. Может быть, совсем близко, где-то рядом, а, может быть, далеко, за океаном, сидит мудак, уставив в компьютер глаза-пуговки – красный, запыхавшийся, весь переполненный чувством оскорбленной справедливости.
Рашка, ПаРаша, ЧебуРашка – не изрядно изобретательно, зато изрядно безвкусно. Ну, и мерзопакостно, конечно, свыше всякой меры. Изъясняются на этой фене люди кристальной чистоты, высоких идеалов, приверженные рукопожатному дискурсу, и ничто внутри них не дрогнет, не шелохнется, не слышны в саду даже шорохи. А ведь Рашка это то же самое, что Жидовник, Хохландия или Чуркестан. Никакой разницы. Да, да, это я таким образом угождаю режиму, лижу Путину, отрабатываю получку, вчера упала на карточку.
Все можно говорить, вопрос только в том, где, когда и как. Обстоятельства места, времени и образа действия рулят. Даже аналитика бывает неуместной – версии перебирают, как бусы, стоя перед зеркалом. Но в доме покойника зеркала занавешивают. Это я к тому, что многие нынче ночью упустили возможность промолчать. А Борис Ефимович был очень хороший человек. Царствие ему Небесное.
По скучным врачебным делам приехал в главный город. Прошелся вчера по Мойке; любимый зеленый дом у Дворцовой площади стал Amber Palace – магазином драгоценностей; в подвалах, где раньше были сортиры, теперь рестораны, в мужском – Распутин, в женском – НЭП, имиджевые превращения не так поучительны, как физиологическая непререкаемость: и поглощать пищу, и испражняться следует без воздуха, зато бриллианты должны дышать в бельэтаже, им дан простор, везде дорога. Мойка 12, где жил Пушкин, на месте, дом рядом с ним стал отелем Pushka Inn; это, если вы не поняли, каламбур. Великие стасовские конюшни заставлены мусорными панелями так, что оголен только изумительной красоты центр – храм, где Пушкина отпевали. В отсутствие крыльев церковь оказалась совсем крохотной, сжавшейся перед закланием: конюшни хотят реконструировать, то есть убить. Они станут ровненькими, чистенькими, гладенькими, из гипрока, наверное, с подземной стоянкой – куда-то надо девать нынешних коней, коли это конюшня; они станут людными и живыми, почти настоящими, справа отель, слева бриллиантовый магазин, посередине церковь – многофункциональный Центр Konushnya Inn. И ничто, ничто, ничто не будет напоминать мой обшарпанный, гордый, зелено-бледный Ленинград, который был гораздо ближе к Питеру, чем то, что нынче называется Санкт-Петербургом.
