Новосибирская РПЦ обратилась с открытым письмом к министру Мединскому с требованием исключить образ Христа из постановки «Тангейзера» или сам спектакль из репертуара театра. Аппетит приходит во время еды. Уже недостаточно убрать то, что показалось кощунством и оскорбило верующих театралов. Изъят должен быть сам образ Христа из постановки. По сути, церковь заявляет о Его приватизации. Тут соединились два разнонаправленных, даже противоположных импульса.
Кошке под хвост отправлены века секуляризации: церковь предъявляет исключительные права на образ Иисуса Христа, который уже не одно столетие является достоянием искусства и науки, гражданских дискуссий и исторических исследований, всего многообразного светского обихода. Если можно административным приказом исключить Господа из оперы Новосибирского театра, то почему бы Его не исключить из романа Толстого «Воскресение» или из картины Александра Иванова «Явление Христа народу»? В чем принципиальная разница? Это светские произведения. Богохульство можно обнаружить и там, и там. Ренана в таком случае лучше от греха подальше сразу собрать в кучку и сжечь.
Но стремление назад соединяется нынче с коммерческим чувством современности. Церковь выступает как пиар-агентство, которое забрендировало Христа. Исключительные права на образ это копирайт (с), – все права защищены, частичное или полное использование только с нашего согласия. В принципе это и есть нерв сегодняшнего дня – буржуазное брендирование для крестового похода в Средневековье.
Я вообще-то – глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах. Я совсем не за то, чтобы дразнить гусей. Я за то, чтобы со всеми гусями найти компромисс. Но иногда это не выходит, гуси загоняют в угол, не оставляя никакой возможности для примирения. Вот так сегодня действует новосибирская епархия в неутомимой борьбе с «Тангейзером». И уже совершенно все равно, что сделал режиссер Кулябин. Что бы он ни сделал, церковь не должна выступать так, как выступает. Не должно быть Политбюро по духовной части: искусство всегда возмутительно, всегда радикально – и то, что слывет новаторством, и то, что считается традицией. Иначе оно не искусство. Художество = экстремизм, так Господом устроено, и не нам судить.
Великий русский поэт завещал – очень православный, кстати.
Феминисткам не нравятся какие-то слова, они хотят их запретить, как власть запретила мат. Почему – понятно: женщина – человек, а не «телочка», которой можно «присунуть», не объект, а субъект, такой же, как ты. И черный такой же, как ты, и гей, и мусульманин, и еврей, и чукча, безрукий, безногий, безносый, все – люди. И относиться ко всем надо, как к людям, а не носителям гендерности, расы, сексуальности, национальности и так далее. Человека следует уважать – любого, всякого. И в нашей ксенофобской, гомофобской, сексистской стране это надо всегда помнить, неустанно повторять, вдалбливать, насаждать, как картошку при Екатерине. Иначе хейтспич, иначе мордобой, война всех со всеми. Именно так.
Но.
Господь создал не абстрактных людей, бесполых и прекрасных, лишенных цвета и запаха. Он зачем-то допустил многообразие. И женщине дал сиськи, которые у мужчин, как правило, отсутствуют. И отчего же их не заметить, когда они имеются? И вообще, как так – не заметить? Вы сошли с ума. Не заметишь сисек, жди беды. Тут, как с 8 марта: поздравь, и ты в этом раскаешься; не поздравь, и ты в этом тоже раскаешься; поздравь или не поздравь, ты все равно в этом раскаешься. Говорите, женщина – субъект? Разумеется. Но она же объект, как объектом является и мужчина. При этом настаивание на женской субъектности бывает самым уничижительным. Я вам с легкостью выстрою речь про женщину-человека, пропитанную злокачественным ядом. И вообще, разве в словах дело? Малейшее изменение интонации опрокидывает смысл любых слов. Главное, чтобы не было хейта, тогда спич может быть каким угодно. «Все дело в чувстве, а названье – лишь дым, которым блеск сиянья без надобности затемнен», – говорил Фауст. Про Бога говорил. К «телочке» и «присунуть» это тоже относится.
По следам сегодняшних дискуссий вспомнил анекдот из забытой мною книги – он, очевидно, про Францию XVIII века, этого же времени источник. Знающие люди подскажут, чьи записки. В них рассказывается, как дама пришла на бал более обнаженной, чем было принято. На прекрасной вздымающейся груди покоилось усыпанное камнями распятие. Туда устремились все взоры. Какой-то остроумец, заметив сладострастный пожирающий взгляд прелата, не удержался и съязвил: «Ваше преосвященство не может оторваться от Креста». «Почему вы так решили? – возразил прелат, – мне больше нравится Голгофа».
