Франция XVIII века, конечно, несравнимо свободнее нынешней России, здесь за такие шутки сожгут и спичек не пожалеют. Сразу две группы товарищей разведут костер. Про православный талибан и так понятно, но чуждые ему феминистки со своей стороны поднесут дров, подольют бензинчика. Желание быть оскорбленными у них одинаковое. Высокое, гордое чувство, оно над ними, как знамя, стоит и, как пламя, их освещает.
P. S. Знающие люди всегда придут на подмогу. Глеб Смирнов в комментариях уточняет, что герой анекдота, действительно, француз, и острый смысл – галльский, и действие происходит в XVIII веке, но не в Париже, а в Риме. Это кардинал де Бернис, посланник Французской короны, на приеме у княгини Сантакроче, в палаццо ее имени, неподалеку от Кампо де Фиори.
«Одна из самых почетных жопис-гламуров – это Такая-то», – сообщила мне читательница в комментариях, само собой, указав фамилию.
Такую-то не знаю, наверняка она достойная женщина, а с супругом ее, певцом Таким-то, я пару раз виделся без малого тридцать лет назад, он тогда пел песню «Осторожно, двери закрываются» и был бешено популярен. У подруги моей – умной, блестящей и головокружительно юной – был с ним роман, который с каждым днем меня все больше раздражал: уж очень далеко зашло дело. А начиналось все с невинных сверкающих поебушек – кто же кинет в них камень? – но вдруг запахло керосином, зачем-то он представил ее своей матери и называл невестой. О такой ли партии мечтал я для подруги? Это сейчас я изживаю последний остаточный снобизм, следы белка, а тогда брак с попсовиком, еще к тому же неуловимо скопческим, с лицом, как у аккуратной церковной старушки – нет, ни за что! Лучше смерть.
Но бог упас, все разрешилось мгновенно и бравурно. Подруга пришла в ночи и сообщила: «Ложусь я, значит, с ним в постель, и в самый ответственный момент черт меня дернул произнести: осторожно, ноги раздвигаются. Он стал белым, потом красным, потом синим и говорит: как ты безнравственна! как ты цинична!.. Ну, вот я и здесь», – завершила она свой рассказ и стала радостно, заливисто хохотать.
Мы тогда вообще много смеялись, – я уже писал тут об этом – каждый день, еженощно. «Мы смеялись, смеялись, как потом никогда». Этим советское время отличается от нынешнего. Все остальное, ну почти все, уже вернулось.
Министр культуры Подмосковья Олег Рожнов ратует за цензуру: «В прессе появилась информация, что Минкультуры России может ввести предпросмотр спектаклей в государственных театрах. Я бы поддержал такое решение, при этом надо понимать, что это не введение цензуры, а мера, которая позволит предотвратить конфликты, в том числе и межконфессиональные».
Ну да, ну да – «конфликты, в том числе и межконфессиональные», предпросмотр их решит, кто бы сомневался. От «цензуры» они открещиваются не потому, что такие трепетные – все чепцы давно заброшены за мельницы. Но слово не годится – цензуру ввести не может ни Рожнов, ни Мединский, ни сам Путин, потому что цензура прямо запрещена Конституцией. Такая вот незадача. Переписать Конституцию не Художественный театр, но изрядная волокита, поэтому возник эвфемизм «предпросмотр».
Сочинение эвфемизмов – процесс захватывающий. Вот, например, изнасилование – тоже преступление, как и цензура, карается со всей строгостью. Но что, если назвать это сладостное занятие «всепроникающим обладанием»? Достойно зазвучит, не хуже «предпросмотра», и статьи в УК нет. Или возьмем «убийство» – дело хорошее, но слово грубое, неделикатное. А что если сказать «придание телу состояния вечной стабильности»? Это же загляденье. За такую красоту и Государственную премию дать не грех, а?
Николай Руденский, который за всех нас смотрит телевизор, приводит фразу ведущего Соловьева: «Общество и художники должны слушать людей в рясе! Вспомните, как страстно проповедовал Савонарола – и Микеланджело ему внимал!» Ох, зря Соловьев вспомнил Савонаролу. Влияние его на Микеланджело никак не подтверждается творчеством: при диктатуре доминиканца (1494–1498) были созданы «Спящий Амур» и «Вакх». «Спящий Амур» пропал, но «Вакх» до нас дошел: от истерического савонарольского благочестия он дальше, чем новосибирский «Тангейзер». Микеланджело, который внимает Савонароле, скорее всего, позднейший романтический апокриф, не имеющий отношения ни к какой истории. Зато прямое отношение к истории имеет тот несомненный факт, что рассудительный флорентийский народ повесил Савонаролу и для верности сжег его тело. Избави бог от такой параллели нынешних пастырей.
Раиса Фомина вспомнила, как они с Элемом Климовым ходили на прием к Грегори Пеку. Прием был со строгим дресс-кодом: явиться надо было в вечернем костюме. У Климова его не было, брать костюм напрокат он отказался, решив не идти вовсе. Когда Пеку это передали, он сказал: «Пусть этот русский режиссер приходит хоть голый».
