В апреле – журчат ручьи, слепят лучи, и тает лед, и сердце тает – состоялся исторический пленум, которого, конечно, никто из нас не заметил, но уже в мае возникло диковинное слово «перестройка». «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем», – сказал Горбачев. Это как так – перестраиваться? Они же боги, куда еще лучше? Они же всегда «верной дорогой идем, товарищи!». А выходит, не туда пришли. Это имело вид дворцового переворота, и я ринулся обсудить его со своей взрослой подругой Надеждой Януарьевной Рыковой, которой было тогда 83 года.
Выдающаяся переводчица и великая умница, я о ней уже здесь писал и напишу обязательно еще, Надежда Януарьевна происходила из крымских дворян и с юности была девушкой политически ангажированной, помнила газеты 1916 года с пустыми полосами вместо кадетских речей и Белое движение у себя под домом. Будучи неистово антисоветской и ненавидя «их» со всей страстностью своей поэтической натуры, Рыкова всегда живо интересовалась разной житейской прозой и особенно политикой.
Надежда Януарьевна тоже заметила новое слово, и оно ее тоже смутило. «Предположим, – рассуждала она, – они это всерьез. Предположим, они, в самом деле, задумали перестраиваться. Но это ведь невозможно. Чуть-чуть подправить, слегка подкрасить – это да, но радикально изменить не получится. Вы понимаете, они создали совершенную в своем роде штуку: к ней не подступиться. Это самая мерзкая политическая система – и самая крепкая, нерушимая. Это великое произведение, в нем все продумано. Его невозможно менять кусками, его можно только целиком уничтожить. Разбомбить. А это значит, пойти на голод, на мрак, на распад, на кровь. Иначе оно не отпустит, иначе оно не отступит. Всю страну придется залить кровью. Вы знаете, как я их ненавижу? – люто! Но, думая о том горе, которое неизбежно, я не скажу, что хочу этого».
Все, однако, складывалось иначе. Наступил сон в летнюю ночь. Перемены были лавинообразными и поначалу почти бескровными, и даже когда случился Карабах, а потом Беловежская пуща и таджикский ужас 1992 года, все равно казалось, что мы счастливо выпутались, откупившись совсем не той бедой, которая была суждена и положена. Может быть, так считала и Надежда Януарьевна: не сбылось ее страшное пророчество – и слава богу; по крайней мере, когда я видел ее в последний раз в сентябре 91-го на набережной в Коктебеле, она праздновала и ликовала: «Вы представляете, я их пережила! Они при мне пришли и при мне вышли. Просто вышли вон. Это невозможно, немыслимо, этого никак не должно было случиться, но это произошло: я их пережила!»
Надежда Януарьевна умерла осенью 1996 года; мы долго не виделись, и я не знаю, что она думала пять лет спустя той коктебельской встречи. Но теперь я точно знаю, что она была права весной 85-го. Вот война на Украине – про что она? Конечно, у нее есть внешние источники, кто бы спорил, но все ведь не сводится к тому, что «русские идут» или «американка гадит». Внутренняя коллизия существенна. Одна часть народа рвется в Россию, где никого не ждут, в ту Россию, которой нет, а на самом деле хочет вернуться в Советский Союз. Другая часть народа рвется в Европу, где никого не ждут, в ту Европу, которой нет, а на самом деле хочет вырваться из Советского Союза. И с той и с другой стороны Советский Союз – он в центре этой идеальной симметрии, он – главный, он рулит, он густо сеет смерть. Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. И тридцать лет не отпускает.
Наткнулся в фейсбуке на то, как один патриот восторженно цитирует другого: «Я очень люблю памятники Рима – и никогда не был в Горловке, с ее советской застройкой. Но если нужно будет уничтожить Рим, чтобы спасти Горловку, – я сделал бы это, не задумываясь».
Попытался представить голландского патриота, немецкого, испанского или французского, готового уничтожить Рим ради родного захолустья. Не представить.
Вот поэтому нас боятся, поэтому ненавидят. Мы для них православный ИГИЛ, от которого ждут космического зла, Sacco di Roma, как минимум. И правильно ждут – раз сакку пообещали. Но ведь наш патриот не ИГИЛ. Борода – его оружие, знатные доспехи, и на вилы он никого не подымает, только на вилку. Он обручен с телевизором и видит себя во славе, и машет мечом картонным. Он плотно, хорошо отобедал, и тепло разливается по его членам, ему хочется говорить, говорить, говорить. Постмодернистский писатель с имиджем. Зачем его бояться, кого ненавидеть?
Ольга Романова рассказывает гениальное: «Читаю протокол допроса женщины 50+, работницы муниципалитета:
– Где Вы хранили искусственный половой член телесного цвета?
– В кухне, за иконами».
Жаль, нельзя спросить, оскорблялась ли работница в своих религиозных чувствах от художественных выставок и оперы «Тангейзер». И у самой ведь никакого кощунства, наоборот, самый почтенный цикл – согрешила, помолилась, раскаялась – в одном углу бесперебойно работающее хозяйство. Наверняка чисто вымытое, опрятное, ну разве что немного пропахшее луком от хорошо прожаренных, с корочкой, котлет.
