Вся история последующих веков — была историей падения и распада. Книжник был прав ещё тогда, в студенчестве, когда наитием обозначил революционную идею как пошлость. Теперь он понимал это отчётливо. Люди утратили последнюю веру, и пошлость восставшего, потерявшего себя охлоса, разлилась, затопляя всё.
Сколь смешной и ничтожной показались ему теперь вся братия серебряных, да и любых иных веков литературы, суетная, пустая, озабоченная только производимым впечатлением, изобретающая дурацкие афоризмы, одевающаяся в какие-то жёлтые кофты, публикующая даже черновики: упаси Бог, пропадёт эта пара строк для потомства! Лукавая артистическая богема дореволюционной России, либо выброшенная в эмигрантскую нищету, либо изведавшая все прелести сталинского террора — она сторицей заплатила за свою пошлость.
Да, можно отречься от Бога, но как обрести свободу от возмездия? Механизм воздаяния — «Коемуждо по делом его» — незыблем. Написавший сотню томов ниспровергатель Церкви Вольтер, ныне известный только филологам-литературоведам по двум крохотным рассказикам да жалкой пьеске, давно переставшими быть фактами литературы и ставшими скорее артефактом палеографии, забытый и никому не нужный ныне… Прикованный к постели на семь лет Гейне, хулитель Господа… Обезумевший Заратустра-Ницше…
«Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, нисколько не стыдятся и не краснеют. За то падут между падшими, и во время посещения Моего будут повержены. Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдёте покой душам вашим. Но они сказали: «не пойдём». Итак, знай, собрание, что с ними будет: вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли…»
Воистину «плод помыслов» всех этих глупцов и убил их. Можно было подумать, что это мщение Истины. Но, вдумавшись, Адриан отверг это. Оставляя Бога, остаёшься в пустыне духа, и никто не найдёт в песках колодца. Удаляясь от Истины, становишься глупцом, даже если сохраняешь способность думать. Уходя от Источника жизни, становишься мертвецом, даже если дышишь.
Только и всего.
В нём появилось что-то новое — жалостливое и безжалостное одновременно. Он почти до слёз жалел соседского сироту, оставшегося на попечении престарелой бабки, помогал, чем мог, но яростно бесновался, когда заходила речь об отмене смертной казни. Подумать только, Господь говорит — «если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть», эти же глупцы, ни разу не озаботившиеся невинными жертвами преступлений, ратуют за милосердие к людоедам!..
Книжник переосмыслил и свой первый сверхчувственный опыт. Да, Истина тогда на мгновение сжалилась над ним — и подарила ему то понимание полноты и вечности, которое ни в каких книгах не почерпнёшь, пока сам не станешь истинным. Но Книжник искренне не понимал — почему он вдруг смог вместить невместимое в него ранее? Разве он страдал? Всё, что случилось с ним за эти годы, Парфианов страданием не считал. Это была просто борьба с пустотой — порой мучительная до тоски, до суицидального леденящего холода, до отвращения. Но разве это страдание?
Илларион, выслушав его недоумение, заметил, что страдание стоика и хлюпика — это разные измерения. Одному и пылинка в тягость, другой и бетонной плиты на плечах не заметит. «Я — стоик?», не понял Парфианов.
Монах просто ухмыльнулся.
Но совершенно особенным переживанием для Книжника было не покидавшее его теперь ощущение Вечности. Книжник, ненавидевший смерть по соображениям идейным, за то, что она была так удручающе похожа на ту пустоту в углах, за распадающийся образ учителя в гробу, за изувеченные тела в ледяной речной пойме, теперь понял, что больше не подчиняется ей. Исчез не только страх, исчезло и отвращение, исчезли мысли о смерти, исчезла и сама смерть.
Он был вечен, и все устремление связывал с бытием в Вечности. Он хотел заслужить Вечность с Ним, с Господом, чьё имя повторял восторженно и любовно, с его Истиной, которая спасла его, вытащила из пустоты. Обретение вечности странно изменило и его бытие — трансформировав его суждения до такой степени, что те, кто имели возможность слушать его, недоумевали. Из его речи исчезли темпоральные глаголы, мышление утратило торопливость и обрело неспешную размеренность, дни не начинались, а ночи не кончались. В него вошла Вечность.
Книжник перестал замечать время — оно остановилось.
А между тем стрелки на циферблате не останавливались ни на секунду.
Вскоре Адриан стал свидетелем неподдельного горя старика Лилиенталя. Сгорел его телевизор. Михаил Аронович, лишившийся новостей о взрывах, полемик об оральном сексе, песен про лунных котов и фильмов о нетопырях, был одинок и потерян. Кто же теперь научит его тонкостям секса? Адриан расхохотался и притащил старику свой телевизор, который до этого за ненадобностью засунул в стенной шкаф. Тот не поверил такой щедрости. Это мне?
— Разумеется. Как же вы, Михаил Аронович, без секса-то проживёте?
