Вскоре после Пасхи, в середине мая, позвонил Насонов. Адриан немного занервничал — не то, чтобы не хотелось увидеть Алексея, но Книжник боялся того предполагаемого непонимания, которое так ранит в человеке дорогом, значимом для тебя, в том, который долго был, пожалуй, единственным понимающим.
Однако, приехав, Насонов не разочаровал его.
Ещё со встречи на вокзале, увидев Парфианова за десяток шагов, остановился и, склонив голову набок, поджидал, пока тот подойдёт. Вместо приветствия осведомился: «Нашёл Истину?» Адриан изумлённо поднял брови. «Откуда?»
В ответ тот усмехнулся и махнул рукой.
— По роже всё видно.
Дома у Адриана молча с интересом выслушал, не сразу высказался, кое-что переспросил. Особенно его заинтересовала исповедь… и видение. «Кошмар Ивана Фёдоровича, говоришь…» На его ещё более исхудавшем лице с обострившимися чертами было нечто новое, чего Книжник никогда раньше не видел. Алексей был усталым, измотанным и нервным, но теперь в глазах проступило что-то новое, затаённое. В сентябре предстояла защита. Всё было вроде нормально, декан благоволил к нему. Насонов рассказал о теме, о предполагаемом составе учёного совета, но Парфианов видел, что мысли его были далеко.
Наконец Алёшка проговорил и то, что навалилось на него в последний год непомерным грузом. Вскоре после их встречи в прошлом году, дом-то совсем опустел, он не привык к такой тишине… Он познакомился с молодой аспиранткой. Точнее, почему-то вдруг разглядел. Раньше-то ему нравились другие. Пококетливей да поигривей. А тут вдруг… Все сладилось, он, в принципе, не прочь был и жениться. Готовила к тому же хорошо.
Парфианов, вспомнив курочку с золотистой корочкой, усмехнулся. И что помешало?
…Про себя Насонов решил, что как только ему скажут о залёте… Но ничего не говорилось. Он, наконец, спросил, зачем она предохраняется, ведь у них всё серьёзно? Оказалось, ничего она не делает. Он почему-то распсиховался, пошёл к Витензону, что в областной. Тот его и огорошил. Промямлил что-то о лечении, года два-три. Простыл он года два назад, когда в Карелию на конференцию мотался. Ленка сказала, что будет-де ждать.
Но он не верил Витензону. Не верил и ей.
— Чёрт возьми, почему именно мне, — Насонов уставился в тёмный угол, надолго замолчал, потом продолжил, — я всё вспоминал, ты тогда сказал о Севериновой. Я ведь тоже заставил Ритку…
Адриан молчал. Он прочёл в одной из книг Иллариона, что люди распинают Бога своими грехами. Теперь Книжник понял, что людские грехи распинают и их самих. Но Алёшку было жалко, Адриан, глядя на друга через призму Истины, не оправдывал его, но жалел. А отчасти и оправдывал, ибо, воистину, не ведал тогда дурак, что творил. Что они вообще тогда понимали? Женская глупость! Ха. Твоя-то была похлеще, только казалась вполне разумной и неподдающейся классификации.
Алёшка махнул рукой.
— Ладно, будь, что будет. Три года… Один-то выход всегда есть.
Книжник взорвался.
— Прекрати, что ты несёшь? Раз суждена бездетность — смирись. Дети… сколько их — брошенных по детским домам? Возьмёшь и воспитаешь. Нашёл смысл жизни! Молись, Бог простит. Ты убил дитя, но Бог простит, в покаянии — прощение…
Книжник резко умолк, заметив остановившийся взгляд Насонова.
За время их совместного общения в эти последние весенние дни Насонов устал удивляться тому, насколько изменился его друг. С одной стороны, в нём появилась какая-то почти женская мягкость и незлобивость, уступчивость и услужливость. Казалось, что прежняя его личность исчезла, а ему улыбался человек, исполненный стремления разделить с ним полученное счастье, которое не мог объять в одиночку. Это не было фантомом, и Насонов понял это. Парфианов не был позёром и прогибаться, чтобы произвести на него впечатление, не стал бы никогда. При этом суждения его были определённы, жёстки как никогда, его внутренняя уверенность ощущалась почти зримо.
